— Вот, спустя неделю заставил себя прийти сюда, чтобы все убрать. Буквально накануне… — Федор запнулся и, помолчав, продолжил: — Юрий возился с антенной, а я копался в моторе. В десятом часу вечера он сказал: «Заканчиваем, пусть все так и лежит. В среду отлетаю, и доделаем». Не доделал.

Мы помолчали, глядя на эти вещи, которых Юрий коснулся в последний раз.

— Курили «трубку мира»? — кивнув на папиросы, спросил я, чтобы как-то прервать затянувшееся молчание.

— Да. Он вначале отказался от предложенного мною «Беломора». Порылся в карманах своей куртки, вытащил пачку с этими патронами и с сожалением сказал: «На последней охоте меня угостили заморскими. Хотел тебя удивить. Да вот посеял где-то. Давай свой „Беломор“».

«Трубка мира»… Бывало, на привале во время охоты или при других обстоятельствах, располагавших на задушевную мужскую беседу, Володя Комаров, втиснувшись в кружок ребят, говорил: «А что, друзья, не раскурить ли нам трубку мира?» И, присев на корточки, мы начинали дымить. Даже те, кто не курил.

Федор убрал инструменты. Три патрона я взял себе на память. Ни у него, ни у меня не хватило сил коснуться Юриной последней, недокуренной, «трубки мира»…

При жизни Юрия мне не приходилось бывать на его родине. Поэтому, когда ехал в Гжатск в одну из годовщин его полета, я волновался так, словно мне предстояло свидание с живым другом.

Древний русский городок, простые русские люди… Он родился в этих краях, здесь прошло его детство. Здесь он, которому были широко открыты двери всех домов планеты, по-настоящему чувствовал себя как дома. Сюда, к землякам, он приезжал, чтобы отдохнуть после напряженной работы, чтобы, как Антей, набраться новых сил от родной земли.

Вернувшись из Гжатска, он сказал как-то: «Поездка на родину, встречи с земляками, с рабочими и колхозниками, сам воздух, напоенный запахом полей и лесов, наполнили меня новой энергией, и мне захотелось снова засучив рукава работать и учиться — делать то, что требует от каждого из нас Отчизна!»

Я навестил родителей Юрия. Его мать, Анна Тимофеевна, повела меня через улицу в старенький домик напротив. «Здесь Юра спал, здесь он делал уроки, возвратясь из школы. А вот на этом крылечке он любил сидеть теплыми летними вечерами», — тихим голосом рассказывала Анна Тимофеевна, и мне порой начинало казаться, что вот сейчас скрипнет крыльцо, откроется дверь и войдет он, по обыкновению жизнерадостный, с широкой улыбкой на лице, а все то, что с ним произошло, просто кошмарный, страшный сон.

Во дворе под стеклянным колпаком его машина. Черная «Волга» с номером 78—78 МОД… С этой машиной у многих из нас связаны дорогие и счастливые воспоминания. В то время это была единственная черная «Волга» в городке. И Юрий охотно отдавал ее на все семейные торжества, для поездок в загс, в роддом, для встречи родителей.

На ней, завалив все заднее сиденье сиренью, я привез из роддома своего наследника Андрейку…

А сейчас мне показалось, что даже она, эта машина, грустит здесь, потеряв своего хозяина, а ее стеклянный колпак не ангар, а склеп, в котором она похоронена.

В тот же день по весеннему бездорожью и под мелким тоскливым дождем мы с Анной Тимофеевной добрались до небольшой, затерявшейся на Смоленщине деревеньки Клушино. Несмотря на дождь, почти все ее жители собрались у маленького деревянного домика на околице. Здесь в простой русской семье 9 марта 1934 года родился обыкновенный русский паренек, которому суждено было стать первым гражданином планеты.

Отныне этот домик стал нашей национальной реликвией: мне было предоставлено почетное право открыть дом-музей Ю. А. Гагарина.

У меня дома в кабинете висит портрет Юрия. Массивный гермошлем скафандра обрамляет дорогое лицо. Спокойный, выразительный взгляд, небольшой нос, по-детски пухлые губы, кажется, вот-вот разойдутся в хорошо знакомую всем улыбку.

Я закрываю глаза, и передо мной мелькают картины, как кадры документальной ленты. В них Юрий в разное время и в разной обстановке.

…Первый космический тренажер. Его облепила со всех сторон небольшая группа старших лейтенантов во главе с инструктором Целикиным. Первые тренировки по отработке навыков в управлении космическим кораблем. Мы внимательны, сосредоточенны и почти не шевелимся вот уже несколько часов. В тренажере — Юрий. Неторопливый рассказ, четкие команды, скупые и словно выверенные движения рук — все это нравится Евстафию Евсеевичу, и он, не привыкший расточать похвалы, оценивая действия Юрия, крякнув, бросает: «Неплохо». Но мы видим, что он очень доволен, и рады за Юрия…

…Баскетбольная площадка. Весь в движении, словно сгусток энергии, Юра ведет за собой нас, «моряков», на штурм щита «пехоты» (так в шутку мы прозвали команды, состоявшие из летчиков ВМС и летчиков ВВС). И сколько радости у него, сколько возгласов, если мяч в корзине! А он, несмотря на небольшой рост, самый результативный игрок в команде. И опять вперед, в атаку, на штурм…

…Первая встреча с Юрием в Центре подготовки после его возвращения из космоса. Смущенно улыбаясь, Юрий рассказывает о своем полете. Вид у него несколько растерянный. Вероятно, оттого, что он никак не ожидал к себе такого внимания и славы, которые так неожиданно легли на его плечи. Мы тоже чувствуем себя как бы не в своей тарелке. И во все глаза смотрим на молодого майора с новенькими Золотой Звездой и орденом Ленина на груди, и в нашем сознании никак не укладывается, что он наш друг. Что совсем недавно, играя в футбол, кто-то сделал ему подножку. Казалось, что между нами образовалась пропасть, через которую мы не смели, да и не знали, как перейти. Ее перешагнул сам Юрий, и все стало на свои места. Он навсегда останется для нас безоговорочным авторитетом. Но эта встреча запомнилась сдержанной радостью, смущенными улыбками и какой-то непонятной всем неловкой растерянностью…

…Лаборатория аэродинамики в авиационной инженерной академии имени профессора Н. Е. Жуковского. Идет продувка сверхзвукового профиля. Мы с Юрием, прильнув к небольшому окошечку в аэродинамической трубе, смотрим на маленькую модель космического аппарата, и она для нас в этот момент центр мироздания. Юрий время от времени делает короткие и поспешные заметки в журнале наблюдения. Он весь внимание и сосредоточенность. И когда один из сотрудников лаборатории подошел к нему за автографом, с несвойственной ему сухостью бросает: «Подождите!»

…Июнь. Воскресенье, жаркий день. Уже в который раз пересматриваю свой конспект по термодинамике. Послезавтра экзамен в академии. Вдруг телефонный звонок. Поднимаю трубку.

— Жора, все выучил? — узнаю голос Юрия. — У меня здесь есть пара вопросиков, объяснишь?

— Попытаюсь.

— Тогда бери свои книжки — и айда в Химки! Выкупаемся, освежимся. Там и разберемся с этими энтальпиями и энтропиями. Идет?

Через час Юрий уже стоит в одних плавках за штурвалом катера. На его голове замысловатый головной убор то ли африканского, то ли южноамериканского происхождения. На шее завязанный по-докерски яркий платок. Валерий Быковский и я, блаженно щурясь на солнышко, беззлобно заводим Юрия:

— Эй, кэп! А эта калоша не развалится?

— Капитан! Послушай, капитан. Тебе работнички не нужны? Нет?.. Жаль, счастливчик. А то бы мы тебе наработали.

— Сеньор! Где вы потеряли свой роджерс?

Мы видим: эти подначки ему нравятся.

— Бунт на корабле? Не потерплю! Как только обнаружу среди этого окияна необитаемый остров, высажу. Из тебя, Жора, сделаю Робинзона, а из тебя, Валерий, поскольку ты посмуглее, — Пятницу! — улыбается нам в ответ Юрий, не забывая внимательно следить за фарватером и давая отмашки флажком то слева, то справа…

…В Центре идет напряженная подготовка к первому пилотируемому пуску «Союза». В группу космонавтов, готовящихся к этому полету, включен и Юрий Гагарин, Он добился своего. Пока дублер Комарова, но все же занят живым, любимым делом. И он с головой уходит в занятия, тренировки, испытания, полеты…

…Весна. Нас пригласили в воскресенье поохотиться на боровую. Выдался чудесный солнечный день. И хоть еще везде полно снега, чувствуется — весна решительно вступает в свои права.

Мы поднялись спозаранку и без устали бродим по лесу, по полянам, хмельные от весенних запахов и птичьих перезвонов. Мы ни капельки не огорчены тем, что ягдташи и ружья на этот раз оказались ненужными атрибутами нашей экипировки. Только Юрий вернулся из лесу с трофеем. Он и Алексей Леонов долго скрадывали глухаря, подбираясь к нему во время его любовной песни и застывая в неудобных позах, когда птица умолкала и озиралась вокруг красными глазами.

Приехали домой и стали прощаться у автобуса. И тут Юрий, единственный с добычей и от этого чувствующий себя неловко, запротестовал:

— Так, ребята, не пойдет! Вот что: через полтора часа жду вас с женами у себя дома. Валя успеет зажарить этого красавца. Я думаю, попробовать на всех хватит.

И мы пришли. И всем хватило. Всем понравился жареный глухарь, хотя некоторым гостям (а было нас человек двадцать) он напоминал жареную курятину. И все еще раз (в который!) слушали сначала Юрия, а затем Алексея, как они подбирались к этой ужасно хитрой птице… А потом пели. Все пели, даже Валерий Быковский. Мы тогда любили и умели, собравшись вместе, попеть задушевные песни.

…И опять весна. Весна 1968 года. Серый, неприветливый мартовский день. Я сижу в летной столовой. Есть почему-то не хочется. Смотрю в окно на серые, свинцовые тучи, закрывающие небо. Настроение под стать погоде. Входит Павел Беляев. Лицо его словно окаменело. Подойдя ко мне, он тихо говорит:

— Жора, час назад из полета должен был вернуться Юрий. Его до сих пор нет.

— Как нет? — до меня не доходит ужасный смысл слов Беляева. — Как не вернулся? — уже вскакиваю я. — Они, наверное, сели на запасной аэродром. Что они сообщили по радио?