В последний день полета мы провели эксперимент по сварке образцов металлов различными способами на установке «Вулкан». Сварка должна была проводиться в «чистом» космосе. Для этого мы закрыли переходной люк между орбитальным отсеком и спускаемым аппаратом, проверили его герметичность и сбросили давление из орбитального отсека. Затем открыли выходной люк — «дверь» в космос. Именно через нее в январе этого года вышли Е. Хрунов и А. Елисеев на «рандеву» с В. Шаталовым.

Выждав сорок минут, Валерий с небольшого пульта стал подавать команды на «Вулкан», а я решил увековечить этот момент на пленку. Когда вся программа работы с «Вулканом» была закончена, мы закрыли выходной люк, наддули орбитальный отсек и вошли в него, чтобы снять с «Вулкана» сваренные образцы. Пока Валерий колдовал над «Вулканом», я фиксировал все его действия на фотопленку.

Закрыв люк, немного сбросили давление из орбитального отсека, чтобы убедиться, герметичен ли люк-лаз. Все нормально, герметично. Но, глядя на экран телевизора, нам казалось, что «Вулкан» понемногу дымится. Проверили по пультам его выключение. Все выключено. И все же беспокойство не покидало нас. Решили выйти к «Вулкану».

Снова выравняли давление между спускаемым аппаратом и орбитальным отсеком, открыли люк, и Валерий вышел к установке. Где-то внутри сожалея, что принял такое решение, я внимательно следил за приборами.

— Порядок! — слышу возбужденный голос Валерия.

Когда он занял свое место рядом со мной, я тщательно осмотрел прокладки герметизации и, теперь уже до посадки, с силой затянул люк. Нам пора домой, на Землю!

Скажу честно: мы с большой охотой и с чувством выполненного долга готовились к спуску. Ни необычные условия, ни космические красоты и впечатления не могли затмить нашу родную Землю. Поэтому, ставя на защелку штурвал крышки-люка, я радостно сказал:

— До свиданья, космос! — и, подмигнув Валерию, совсем уж, казалось бы, ни к чему добавил: — Мы еще вернемся за подснежниками!

— Какие еще подснежники в космосе? — уточнил мой серьезный бортинженер.

— Хорошо, не за подснежниками, так за впечатлениями.

— Займись-ка лучше делом, философ, — приняв мой тон, сказал Валерий и указал взглядом на ручки управления.

Сориентировав корабль по-посадочному, включили тормозную двигательную установку. Она отработала секунда в секунду. После этого наш красавец «Союз» прекратил свое существование как единое целое: произошло разделение. Отстрелены солнечные батареи и антенны, орбитальный и приборно-агрегатный отсеки. Даже со спускаемого аппарата убрано все, что выступает за обводы «фары» (такую форму имеет спускаемый аппарат). Все это теперь не нужно и сгорит в атмосфере. На Землю опустится только боевая рубка корабля — спускаемый аппарат, в котором находимся мы. «Затормозившись», начали плавный спуск в атмосферу. О ее появлении нам подсказали синеватые язычки пламени за иллюминатором. Чем глубже мы «зарывались» в атмосферу, тем мощнее становилось пламя. Теперь оно стало желто-оранжевым. И вот там, за обшивкой, уже бушует настоящая огненная буря в несколько сот градусов. Мы с интересом наблюдаем за ней.

— Жора, у тебя не греется спина, ты ничего не чувствуешь? — вдруг слышу несколько встревоженный голос Валерия.

Мы летели спиной к потоку, то есть как бы лежали на теплозащитном экране, который воспринимал всю основную тепловую нагрузку. До вопроса Валерия я ничего не чувствовал. А тут мне стало казаться, что моей спине и шее становится жарко. Слегка отпустив привязные ремни, включил прибор, чтобы определить температуру в кабине — 21° C!

— Эмоции, — улыбается Валерий.

Пока мы занимались температурой и своими эмоциями, перегрузка стала ощутимой. Было слышно, как «сопят» за бортом «креновые» сопла системы управляемого спуска, удерживая корабль на номинальной траектории. Мы знали, что максимум перегрузки должен лежать где-то между четырьмя и пятью единицами и что этот максимум по времени непродолжителен. Но, очевидно, сказалась пятидневная усталость — перегрузки мне показались большими, и длились они чересчур долго.

Но вот наконец сработала парашютная система, и мы, плавно покачиваясь на огромном куполе, идем к Земле. По облакам пытаюсь определить скорость снижения. Это мне не совсем удается. Перед Землей занимаем собранную позу — ждем удара о грунт. Срабатывают двигатели мягкой посадки, и наступает необычная тишина. Смотрю в иллюминатор — за ним пахота. Быстро отстреливаю одну из стренг парашюта, чтобы погасить купол. Убедившись, что корабль стоит устойчиво, расстегиваем привязные ремни. Жму руку Валерия:

— Пользуясь случаем, первым от всей души поздравляю с успешным завершением полета. Примите мои заверения… — и так далее. Одним словом, от радости несу словесную чепуху.

Пока я упражнялся в красноречии, за иллюминатором появились чьи-то ноги. Свои!

Еще в космосе получили команду: «Прежде чем покинуть корабль, надеть теплозащитные костюмы, на Земле низкая температура». Одевались мы довольно долго: вещи нам казались необычно тяжелыми. Даже взмокли. Отдышавшись, стали открывать люк. Он не подается. Я подналег и рванул его. Люк пошел. Мы увидели широко улыбающегося командира вертолета поисково-спасательной службы. Он помог нам выбраться из корабля.

Кругом простиралась вспаханная степь. Ни куста, ни деревца, ни какого бы то ни было захудалого строения. Но как я был рад этой уже слегка припорошенной первым снегом Земле! Я готов был расцеловать ее.

Земля, земля людей… Оттуда, из космоса, ты казалась нам красивой и юной, несмотря на свой трудноисчисляемый возраст. И беззащитной! Беззащитной перед холодной Вечностью, перед необъемлемым безжизненным Пространством, как маленький оазис среди раскаленных и движущихся песков пустыни. И нам становилось страшно оттого, что там, внизу, среди твоих полей и лесов, озер и рек, гор и степей мы так мало дорожим тобой. Ужас охватывал нас, когда мы представляли себе, что будущие наши коллеги, возвращаясь из черных глубин космоса, вместо долгожданной голубой планеты могут встретить безжизненный пояс астероидов. К сожалению, вероятность такой картины не так уж и призрачна. Вот поэтому, вернувшись на родную Землю, мы еще нежнее стали относиться к ней. К ее восходам и вечерним зорькам, к звонким голосам птиц в лесу и к запаху только что вспаханной борозды, к утренним туманам над речками и озерами и весенней песне глухаря, и к тому, что создано на ней руками человека, и, конечно же, к самому человеку.

Но я опять отвлекся.

К нам со всех сторон бежали люди, ехали машины. Собралось много ребятишек. Их там было около сотни. Мы пошли к вертолету. Нас покачивало. Я попросил одного из встречающих:

— Поддерживай меня под руку. А то, не дай бог, упаду, стыда не оберешься. Ребята скажут: «До чего хлипкий космонавт пошел».

Он улыбнулся, но просьбу мою выполнил. Неожиданно повалил снег и начал усиливаться ветер.

— Вы счастливые, вам повезло. За двадцать минут до вашей посадки здесь был буран. Похоже, что и сейчас он продолжится. Так что вы попали в сорокаминутное окно затишья, — пояснили нам.

И вот Караганда. В гостинице, куда нас поместили (и где до этого размещались многие вернувшиеся на Землю друзья), мы прошли первичный осмотр, побрились, приняли ванну и спустились вниз поужинать. Как говорят, стол ломился от восточных яств! Но, увы, даже боржоми, выпитое нами, доктор взял на учет. И, если быть откровенным, нам ничего не хотелось. Чувствовали мы себя еще не в своей тарелке. «А что же будет через двадцать, тридцать, пятьдесят суток полета?» — уже тогда сверлила меня тревожная мысль.

Но нам пора в дорогу. Нас ждет самолет, чтобы лететь на космодром.

И вот мы опять в гостинице «Космонавт». Заходим с Валерием в свою комнату. Я ложусь на кровать и думаю: были или не были эти пять суток, со мной или не со мной все это происходило? И начинаю до мелочей вспоминать все этапы полета…

И вдруг мне до обидного стало жаль тех часов, которые я, повинуясь программе, проспал в космосе.

Когда в космос был успешно выведен «Союз-7», мы все вздохнули с облегчением. Еще бы! В состав экипажа этого корабля входил «последний из могикан» — Виктор Горбатко. Он пришел в отряд вместе с нами, в составе первых двадцати человек.

Виктор вырос на Кубани и считает, что лучшего края в Союзе нет! Видимо, в силу своего темперамента принимает все близко к сердцу и, как большинство таких людей, обидчив, легко раним. Честен во всех вопросах: и в личных, и в деловых — до прямолинейности. Его жизненный путь вплотную переплетается с судьбой Евгения Хрунова. Они учились в одном училище. Окончив его, служили в одном полку, откуда и прибыли в отряд космонавтов. У Виктора спортивная натура. Со свойственным ему темпераментом он принимает участие во всех наших спортивных играх, а свободное время любит проводить на трибунах Лужников. Его кумир — клуб ЦСКА. И мне, с детских лет «болеющему» за футбольную команду киевского «Динамо», постоянно от него влетает:

— Как это так? Военный человек, с четырнадцати лет носишь погоны, а «болеешь» за «Динамо», — возмущается он вполне серьезно. — Николай Федорович! Между прочим, это ваша недоработка! — апеллирует он к нашему замполиту Николаю Федоровичу.

Трудный путь пришлось пройти Виктору, прежде чем занять место в «Союзе-7». Во время подготовки экипажей к полету на корабле «Восход-2» он и Хрунов назначаются дублерами Беляева и Леонова. В тот раз экипажам, как никогда, пришлось поработать физически. И вот на этих предельных нагрузках Виктора подвело сердце. Он оказался в госпитале с очень шаткими перспективами на дальнейшую работу в отряде. Но одолел Виктор болезнь, возвратился к любимой работе. Как дублер Хрунова он проходит всю программу подготовки к полету на кораблях «Союз-4» и «Союз-5». И наконец, в качестве инженера-исследователя сам стартует в космос.