Ли-2 бежит по скользкой полосе, окаймленной мощными снежными валами. К месту остановки спешат люди. Почти все на лыжах. Самолет из Мурманска здесь событие. Наше появление на трапе встречают откровенными саркастическими улыбками. Поначалу смысл их был не ясен. Но буквально через пять минут, ожидая автобус, мы догадались о причине молчаливых насмешек. Щегольские балтийские фуражки и ботиночки — форма не для тех мест. Даже в марте Север давал о себе знать. Он приветствовал новых покорителей бодрым морозцем. Постукивая ногой об ногу и растирая руками уши и носы, мы старались скрыть свою растерянность. Но это не очень-то получалось. Настроение падало. А автобус задерживался.

Но вот нас привезли в гостиницу. В отведенном нам номере, прямо в шинелях усевшись на кровати, мы стали с грустью вспоминать добрую и мягкую Балтику…

Не сразу привыкаешь к новому месту, новым людям. Наверное, поэтому мы сплотились еще крепче. За дружбу и привязанность друг к другу нас прозвали «балтийцами».

В общем, приняли нас хорошо. Поняли, что мы не из скучающих: двое из нас играли на гитаре, мы любили петь и знали много новых песен. И скоро стали совсем своими. Очевидно, этому способствовало и то, что там, на Севере, была характерная особенность в отношениях между людьми. Это готовность пойти на дружбу и принять ее, большая терпимость и такт, внимательность и строгость. Видимо, суровые условия этого края заставляют людей сплачиваться и дорожить друг другом.

Я попал в эскадрилью майора Ермаченкова. Лев Васильевич был не только отличным летчиком, у которого нам, молодым, было чему поучиться, но и прекрасной души человеком. Невысокого роста, крепкого телосложения, с крупными чертами лица, спокойный и выдержанный, он, несмотря на свое положение, был душой эскадрильи, где завел порядки в строгом соответствии с морским этикетом. Лев Васильевич любил шутку, сам умел шутить, принимал участие во всех спортивных соревнованиях. Обычно, выйдя на спортивную площадку, он спрашивал: «Когда майор может стать капитаном?» И сам же отвечал: «На спортивной площадке или после дебоша». Ермаченков держал себя запросто со всеми и вместе с тем оставался требовательным комэском. Мы любили своего «льва» и старались подражать ему.

Длинные полярные (в несколько месяцев) дни и ночи, морозная снежная зима, северные сияния — все делало службу в Заполярье по-своему романтичной и интересной.

Вспоминаю, как впервые в жизни мне довелось увидеть северное сияние. Я выполнял ночной полет на потолок. Скребя, как говорят, последние метры высоты, самолет ушел далеко в Баренцево море. Ночь была темная, безлунная. Все внимание — приборам: хотелось набрать побольше высоты и побить рекорд своих друзей. Собственно, кроме как на приборы, смотреть было не на что.

Внизу — ни огонька, вверху — только яркие звезды. В наушниках — шорох эфира. Ночь и тишина. Вдруг я почувствовал себя ужасно одиноким, и мне даже показалось, что такое со мной уже было — именно такое состояние или, по крайней мере, где-то читал о нем.

Да, конечно, Сент-Экзюпери! Он писал о грусти и одиночестве, которые переживал, сидя в своем почтовом самолетике ночью между океаном и бескрайним небом.

И вдруг на лобовом стекле истребителя вспыхнул отблеск, словно полыхнуло огнем.

«Пожар», — мелькнула мысль. Смотрю на приборы, контролирующие работу двигателя. Все в порядке, никаких признаков пожара. Поднимаю голову вверх и оглядываю в перископ хвост своего самолета. Тоже ничего нет, только густая, холодная темнота. Плавно, с небольшим креном ввожу самолет в разворот и до боли в шее поворачиваю голову назад, чтобы убедиться, нет ли за самолетом шлейфа дыма. Та же темная бездна. Еще раз проверяю приборы. Все спокойно, ровно поет двигатель, молчит эфир. Отрываю взгляд от приборной доски, поднимаю голову и вздрагиваю: за стеклом кабины в каких-то всполохах на меня внимательно смотрит чья-то физиономия. С трудом соображаю, что это мое зеркальное отображение. Всполохи начинают появляться чаще, они становятся шире и ярче, и вот — о боже, какая красотища! — по всему небу от края до края, переливаясь всеми цветами радуги, полыхает величественное северное сияние.

Нет слов, которыми можно описать это одно из самых прекрасных чудес природы. И даже потом, когда северное сияние стало привычным, как для ленинградца осенний дождик, а для одессита — летняя жара, я каждый раз выскакивал из гостиницы во двор посмотреть и послушать его. Да-да, именно послушать! В ночной тишине, наблюдая за игрой красок, кажется, что слышишь, как «шуршит» сияние, перелистывая свои страницы…

Интересно было бы расшифровать эту цветомузыку природы. Какие ритмы и мелодии заключены в удивительной игре красок?

Сергей Павлович Королев с большим вниманием относился к самой идее цветомузыки и считал, что на борту каждого космического аппарата должна быть «цветотека». По его мнению, она может стимулировать работоспособность космонавтов, удовлетворять их духовные запросы, способствовать полноценному отдыху.

Мерно стучат колеса. Хрипит гудок паровоза, протяжный, зовущий, нагоняет тоску и рождает сомнения: «Что ждет меня впереди?» Я успел полюбить суровый северный край, мне дороги люди, с которыми два года крыло в крыло охранял это небо.

«Стоит ли вот так, одним махом, ломать то, что уже есть?» Но тут же воображение рисует картины нового, захватывающего будущего. Да, стоит!

Я должен вернуться в наш городок длиною всего в одну улицу, к друзьям в эскадрилью с такой же радостной улыбкой, как Юрий Гагарин, и сказать:

— Я годен!

Пасмурный ноябрьский вечер 1959 года. Выхожу на перрон Ленинградского вокзала. В Москве я впервые. Города не знаю. Мне нужно как можно быстрее попасть в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь. С помощью шофера такси наконец нахожу его в одном из укромных уголков Москвы. Из приемного отделения по коридорам и переходам, по крутой лестнице меня приводят в огромную палату, которая чем-то напоминает летнюю веранду. В ней расположено более двадцати коек, и только половина из них заняты. Несмотря на поздний час и предупреждение дежурной сестры, в палате царит возбуждение. С моим появлением оно усиливается: еще бы, новый, свежий человек.

Для начала меня проинформировали, что я нахожусь в «палате лордов» (так уже успели окрестить свою обитель мои предшественники). Затем посыпались вопросы: кто я, откуда родом, какое училище кончил, на каких самолетах и где летал? Среди присутствующих не оказалось ни земляков, ни однокашников, ни общих знакомых. Меня начали вводить «в курс дела». Получив исчерпывающую информацию о методах и результатах отбора, я долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, думал, как же сложится моя судьба. Сомневаться и волноваться было из-за чего. Здесь мы попадали под такой контроль и обследование, которые не шли ни в какое сравнение с нашей ежегодной специальной врачебной комиссией.

Вполне понятно, что не все могли соответствовать требованиям, предъявляемым к будущим космонавтам. На то и отбор.

Но кто тогда мог точно сказать, какими должны быть эти требования? Поэтому для верности они были явно завышенными, рассчитанными на двойной, а может быть, и тройной запас прочности. И многие, очень многие возвращались назад в полки. В среднем из пятнадцати человек проходил все этапы обследования один. Некоторых вообще списывали с летной работы. И кто мог дать гарантию, что этим списанным не окажешься ты? Приходилось рисковать, ради будущего рисковать настоящим — профессией летчика, правом летать. Неудивительно, что среди моих новых знакомых были ребята, которые уже в процессе отбора, заподозрив у себя какую-либо зацепку, отказывались от дальнейшего обследования и уезжали к прежнему месту службы.

Проснувшись утром с тяжелой от плохого сна головой, я все же решил попытать счастья. Об этом догадались старожилы «палаты лордов». «Ну-ну, попробуй!» — было написано на их лицах. Но невеселых разговоров о возможных исходах со мной больше не заводили. Так я и втянулся в рабочий ритм палаты.

Практически весь день уходил на исследования. Чего здесь только не было! Даже по мнению американских специалистов, наш первый отряд прошел через «суровый и жестокий отбор». Уже для следующих кандидатов программа обследования была разумно облегчена. Но самым первым пришлось испить эту «медицинскую чашу» до дна.

«Лорды» собирались все вместе у себя наверху только после ужина. И тут начиналась авиационная «травля». Анекдоты, шутки, забавные истории, невероятные на первый взгляд случаи и просто беспардонные выдумки. Когда и это надоедало, все вдруг смолкали. Наступала пауза. А потом, посерьезнев, ребята поочередно рассказывали эпизоды из своей жизни, вспоминали друзей-однополчан, говорили о девушках.

Я сразу заметил, что в наших вечерних буйствах совсем не принимает участия один парень. Смуглый, с карими глазами, с аккуратно зачесанными черными прямыми волосами, он выглядел лет на пять-семь старше остальных. На все исследования он шел без залихватского гонора, как-то сосредоточенно и внутренне собранно. Свободное время проводил с книгами, читал какой-либо учебник или конспект. Чувствовалось, что «вечерний звон» — тот шум и гам, который мы по вечерам поднимали у себя наверху и который безуспешно пытались пресечь дежурные сестры, ему не по душе и мешает. Скоро нашлось объяснение: человек этот заканчивал академию имени профессора Н. Е. Жуковского, женат, имеет двоих детей и, разумеется, интересы нашей, в основном холостяцкой, братии его уже не занимали. Этим человеком был Владимир Комаров.