Теофил Урняж ПАРЕНЕК ИЗ АЛЬБОМА ВОЕННЫХ ЛЕТ

Хорошо помнится тот день. В наших газетах тогда развернулась кампания по поиску «сыновей полков». Один из сотрудников военного полиграфического комбината в Варшаве Ян Точек принес нам фотографию, о которой пойдет рассказ.

На этой фотографии была изображена группа сержантов и рядовых в парадных мундирах. На первом плане сидели два маленьких солдатика, держа в руках винтовки, которые были больше, чем они сами. Один из пареньков имел нашивки капрала, другой — ефрейтора.

— Эта фотография оказалась среди моих сувениров военных лет, — объяснял наш гость. — Это группа воинов из моего взвода, когда я сам еще был подофицером в 1-м варшавском понтонно-мостовом батальоне. А эти пареньки… Убейте меня, но я уже не помню, как их звали. Они были с нами на фронте, два таких маленьких «сына». По скольку же им тогда было лет? Десять или одиннадцать…

В наш редакционный архив в то время поступало много фотографий молоденьких солдат, присланных читателями. Но эти двое из альбома Яна Точека были, пожалуй, самыми молодыми из всех тех, кого мы знали. Мы сердечно поблагодарили за снимок, и едва ли не на следующий день фотография была напечатана в газете «Жолнеж вольности» с горячим призывом к читателям помочь нам в поисках этих ребят.

Кажется, уже через неделю редакционная почта принесла первый ответ на этот вопрос. В конверте оказалась подобная фотография, с той лишь разницей, что выполнена она была в зимнее время. Те же самые два мальчугана в солдатской форме, с винтовками. Рядом стоит еще несколько солдат, а у ног пареньков лежит красивая овчарка.

Не помню, к сожалению, фамилии автора письма, но через некоторое время письмо это пропало. Поскольку кампания по поиску «сыновей полков» в это время приобретала все большую популярность и о ней стали писать не только военные газеты, это письмо, вместе с некоторыми другими, «одолжил» один журналист из другой редакции и не возвратил. Насколько мне помнится, автор письма сообщал некоторые очень существенные подробности о мальчуганах. По его рассказу, обоих пареньков в январе 1945 года приютил в Варшаве 6-й саперный батальон, так как они после Варшавского восстания остались сиротами. Одного из мальчишек звали Франек Ковальский, а имени и фамилии второго даже автор письма уже не помнил. Их «усыновил» 6-й саперный батальон, а повсюду их сопровождал прибившийся к бойцам снятый на фотографии пес.

Мы начали поиски Франека Ковальского. Потом Сильвестер Краиньский из Вроцлава пытался нам доказать, что Ковальского звали Генриком, а Франек была его кличка. К тому же он якобы был вовсе не у саперов, а у летчиков, и сейчас уже сам летчик…

Это известие внесло у нас в редакции определенное замешательство. Однажды в нашу редакцию заглянули два летчика: майор и капитан. Приехали они прямо с аэродрома. Капитан — сухощавый и стеснительный на вид человек. Майор — стройный, приветливый, полный темперамента.

— Разыскиваете паренька с фотографии? — спросил он бодро. — Это он! Представляю вам «сына полка», ныне капитана, летчика первого класса… Иеронима Ковальского!..

— Иеронима? Так что, даже не Генрик, а Иероним?

— Именно так, хотя до сегодняшнего дня его все называют в полку Франеком Ковальским… Ну, отзовись, Франусь!

Но капитан уже заметил на редакционном столе под стеклом большую фотографию двух маленьких солдатиков с винтовками и лежащей у их ног овчаркой. Он был явно взволнован.

— У меня нет этого снимка, — сказал он. — Этот мальчишка с нашивками капрала — Рысек Сивек. Вскоре после этого мы расстались, и я не знаю, что с ним было дальше. Кажется, нашел отца… Ему тогда было десять лет, а мне на год больше… А это наш пес — Люкс. Верный Люкс!..

Мы смотрели на возбужденное лицо капитана. Да, не было ни малейшего сомнения. Те же черты лица, то же выражение глаз.

— Я заместитель командира полка по политчасти, — между тем представился майор. — Привез вам капитана Ковальского, он скромный парень и сам бы, пожалуй, сюда никогда не приехал… К тому же хорошо знаю Франека и уверен, что сам о себе он не будет говорить. А я могу вам кое-что о нем рассказать… Он прекрасный летчик, летает как дьявол, и все в полку это могут подтвердить… Воспитывает молодежь в аэроклубе, вообще большой друг молодежи… Короче, это превосходный офицер и летчик!.. Ну, скажи, Франек, с какого времени ты летчик первого класса?

— Разве это так важно? С 1960 года.

— А сколько часов налетал?

— Свыше тысячи девятисот, в том числе свыше тысячи четырехсот на реактивных… но ведь я сюда приехал не затем, чтобы хвалиться…

— Ты не прав! — противился майор. — Это не хвастовство. Пусть все знают, что этот воробей с фронтовой фотографии сегодня что-то из себя представляет… Ну, хотя бы то, что ты уже давно летаешь на скоростных и являешься летчиком высшей квалификации… — И, обращаясь к нам, майор добавил: — Именно в армии он стал настоящим человеком. Сейчас он женат, у него двое детей. А в детстве армия заменяла ему и дом, и семью. Да, это настоящий «сын полка»! В принципе Франек был сыном даже двух полков: вначале его воспитывали саперы, а потом летчики…

Через несколько недель этот паренек из альбома фронтовых фотографий полетел на маленьком «яке», взятом в аэроклубе, в Варшаву, на первую встречу «сыновей полков».

Ему не повезло. Когда он шел на посадку в Гоцлавеке, заметил, что не выпускается шасси. Пытался это сделать с помощью аварийного устройства — не вышло. Случайные свидетели восхищались в тот день удивительной воздушной акробатикой маленького «яка», не предполагая даже, что это отнюдь не демонстрация высшего пилотажа, а стремление летчика дать самолету такую перегрузку, чтобы шасси выпустилось. Однако ничего не получилось…

Сел он в результате «на брюхо», но так мастерски, что повредил только винт. Механики уверяли капитана, что после замены винта он сможет на этом же самолете вернуться домой.

И вот сидит он среди ста других «сыновей полков», на груди у него сверкает серебристый знак самого молодого солдата. Как и все в этом зале, он глубоко взволнован. Здесь создалась такая атмосфера, при которой даже взрослые люди не стыдятся слез. Оживают воспоминания военного детства, отчего спазмы сжимают горло…

Влоцлавек. Район Гживно, который он отчетливо помнит, хотя уже сам не знает, картина ли это, увиденная глазами шестилетнего ребенка, или же это то Гживно, какое он представляет себе после прочтения книги «Воспоминания о „Целлюлозе“». Книгу эту он читал несколько раз…

Деревянный домик, заросший диким виноградом. Сад полон малины. Летом там цвели настурции, а под окнами росли высокие мальвы. Домик бабушки Ковальской.

Так его тогда все называли. В этом домике он родился, там делал первые шаги. Бабушка Ковальская в то время уже не жила с ними. Уехала в другое место, оставила домик сыну и невестке. Жили вчетвером: отец, мать, он и на пять лет старше его брат по матери, Збышек Конверский. Отец по субботам, после зарплаты, всегда приносил им конфеты. Он работал каменщиком на «Целлюлозе»…

Отец? Как выглядел отец? Сейчас трудно представить… Как в тумане, помнит он сцену прощания, когда отец уходил на войну, а мать очень сильно плакала. Уже тогда все ему говорили, что скоро у него будет сестричка…

Домой отец не вернулся, погиб под Кутно, а во Влоцлавек пришли немцы. Именно тогда в их доме поселилась бабушка Зося, а вскоре мама родила Тереску.

Ну, а потом был этот страшный день. Столько лет прошло, а он все еще помнит стук прикладами в дверь и гортанные крики немцев:

— Алле раус! Шнель, абер шнель! Раус!.. Все выходи! Быстрей!

Помнит он топот подкованных сапог, звон разбитых стекол, треск сломанной мебели и страшный крик бабушки, когда она с кулаками бросилась на вооруженных гитлеровцев, собственным телом загораживая им дорогу к кровати, на которой лежала мать. Она уже несколько дней не вставала с постели после тяжелых родов.

Спрятавшись под кроватью, он увидел, как один из немцев вынул пистолет, приставил бабушке к голове и выстрелил.

А потом… нет, об этом не хочется думать!.. Он хотел бы всего этого не помнить. Потом другой немец очередями из автомата стал стрелять в лежащую на кровати мать, в скорчившегося в углу комнаты за столом Збышека, в детскую колыбель… До сегодняшнего дня он помнит злое и жестокое выражение лица стрелявшего эсэсовца. Лицо убийцы…

Они ушли. А он продолжал лежать без движения, не решаясь выйти из своего укрытия, не решаясь посмотреть на все это. Его привела в дикий ужас страшная тишина в комнате, лежащая без движения в луже крови бабушка и привалившийся к стене, бледный, истекающий кровью Збышек. У него не было мужества подойти к постели матери.

Вдруг в этой зловещей тишине он услышал голос. Это в простреленной пулями колыбели запищал младенец. Только тогда он расплакался.

9 июня 1956 года. Он стоит на колене на покрытом ковром возвышении. Минуту назад зачитали его, вторую по списку, фамилию как выпускника офицерского авиационного училища. Прикосновение сабли… Пожатие руки генерала… Он и его товарищи посвящаются в офицеры, на их погонах новые, красиво вышитые звездочки подпоручников… Потом солдатский прощальный товарищеский обед, рядом с выпускниками сидят их отцы, матери. Цветы, поцелуи, семейные тосты…

Только рядом с ним нет никого из близких.

Соседи заглянули в их квартиру лишь вечером, когда отряд эсэсовцев уехал в Гживно. Увиденная ими картина привела всех в ужас. Недалеко от двери в луже крови лежала мертвая бабушка. На кровати умирала Антонина Ковальская. В углу комнаты полулежал тяжело раненный девятилетний Збышек. А он, шестилетний мальчуган, залитый слезами, качал в простреленной колыбели расплакавшегося, голодного трехдневного младенца…