– Бруно, ты не должен так говорить! – возмутилась Сильви.

– Не должен – чево? – спросил Бруно.

– Задавать такие вопросы.

– Какие? – не сдавался поперечный юноша.

– Какие тобою были заданы ей, – ответила Сильви не совсем в ладах с грамматикой.

– Правильно! Ты не могла сказать такого слова! – радостно вскричал Бруно.

И, обратившись к леди, пояснил:

– Она не могла бы сказать «смущающие вопросы»!

Молодая леди предпочла от лингвистики вернуться к арифметике:

– Я имела в виду, что вам семь лет… можно дать.

– Ничего себе! – возмутился юный деспот, продолжая смущать ее. – Дать мне семь лет! Что я такого сделал?

Леди предпочла уклониться и от этой темы:

– Вы родственник этой юной особы?

– Никакой я не родственник! – возмутился Бруно. – Это она моя родственница.

– Ах простите! – воскликнула молодая леди. – А знаете, у меня дома есть младшая сестра, совсем как ваша. Я просто уверена, что они подружились бы, и с большой пользой друг для дружки.

– Да, – глубокомысленно заявил Бруно. – С большой пользой. Они сэкономили бы на зеркалах.

– Почему же, дитя мое? – удивилась леди.

– Как вы не понимаете! Они смотрелись бы дружка в дружку, – разъяснил Бруно.

В этот момент Леди Мюриэл, внимавшая этому изумительному разговору, прервала его и спросила, не возражают ли они против того, чтобы юная леди усладила нас музыкой. И мы последовали за нашим новым другом к фортепьяно.

Артур подошел и сел рядом со мной.

– Если нас не обманывают, – сказал он, – сейчас мы получим райское наслаждение.

Все затихло, и леди заиграла.

Она была из тех исполнителей, кого ареопаг непогрешимых объявил своим не то «бриллиантом», не то «перлом». Она играла одну из прекраснейших из симфоний Гайдна, а стиль ее исполнения был несомненным итогом многолетних экзерсисов под наблюдением лучших педагогов. Первые несколько минут я думал о том, что это верх совершенства, остальное время: почему это совершенство не трогает меня?

Я вслушался пристальнее и понял: кроме совершенства, в этой игре не было ничего! Она была совершенно пустой. Не было даже фальши, которая могла бы ее хоть как-то оживить. Нет, наша юная леди была слишком хорошо вышколена. И всё же она была лишена подлинного слуха, рождающего истинную музыку. Она не думала о слушателях. Она не думала даже о том, как преодолеть сложные пассажи – это получалось само собой – как говорится, машинально. Леди вообще ни о чем не думала. И когда она бравурно отбарабанила на фортепиано финал опошленной ею симфонии, я не нашел в себе силы даже на дежурное выражение восторга. Я даже из вежливости не мог сказать спасибо.

Вскоре к нам подошла Леди Мюриэл и сказала ехидно:

– Райское наслаждение, не правда ли?

– Нет, что вы… – промычал Артур.

– Но какая техника! – не сдавалась леди.

– Техника – это пожалуй, – признал Артур. – Сплошная техника.

– Способна высечь искры из инструмента!

– Ее бы высечь, – пробормотал Артур мечтательно.

– Ну, вы начинаете говорить невесть что! – воскликнула Леди Мюриэл. – Поговорим лучше о музыке. Вы любите музыку, не так ли?

– Люблю ли я музыку! – ответил он. – Только музыку я и люблю. Музыку и ничего, кроме музыки. Но вы задаете слишком общие вопросы. Это все равно что сказать: любите ли вы род человеческий?

Леди Мюриэл нахмурилась и топнула ногой. Бруно поспешил выступить миротворцем:

– А я, знаете ли, просто обожаю человеческие роды!

Артур погладил его по голове:

– В каком смысле вы любите роды, дитя моё?

– Уж в каком есть! – ответил Бруно. – Я обожаю все человеческие роды – и мужской, и, особливо, женский. Вот ее, к примеру, или его, – он указал на Леди Мюриэл и Графа.

– Не показывай пальцем! – сказала Сильви. – Это моветон.

– Если он моветон, так уж на него нельзя показывать? – уточнил Бруно.

Я поспешил вступиться за молодого человека:

– В мире Бруно не так много людей, которых он может назвать по имени.

– В мире Бруно, – задумчиво повторила Леди Мюриэл. – Это яркий и многоцветный мир. Там всегда зеленая трава, и никаких ураганов и гроз, никаких хищников, никаких пустынь…

– Пустыни должны быть! – возразил Артур. – Иначе это не будет идеальный мир. По крайней мере, я так думаю.

– Но зачем пустыня в идеальном мире? – недоумевала Леди Мюриэл. – Что вам с ней делать?

Артур улыбнулся.

– Я бы нашел, – сказал он. – Дикая местность не менее притягательна, чем железная дорога; и гораздо более способствует общему счастью, чем колокольный звон!

– Но для чего она все-таки нужна? – настаивала Леди Мюриэл.

– Для практического музицирования, разумеется! – ответил Артур. – Молодые люди без музыкального слуха, но не могущие жить без музыки, могли бы удалиться в пустыню. Там для них оборудовали бы уютный отель, где они часами играли бы на фортепиано, не терзая несчастных людей.

Леди Мюриэл тревожно оглянулась: не услышал ли кто-нибудь этого варварского проекта? Но, к счастью, совершенная музыкантша находилась на безопасном расстоянии.

– Но вы не отрицаете, – сказала Леди Мюриэл, – что она – приятная девочка?

– Скорее приторная, – сказал Артур, – если позволите.

– Вы неисправимы! – сказала Леди Мюриэл и обратилась ко мне. – Но вы-то находите мисс Миллс приятной в общении?

– Если это имя той приятной юной леди, – предположил я, – то нахожу.

– Вообще-то ее имя – мисс Эрнест Аткинсон Миллс!

– Она вроде тех испанских грандесс, – сказал Артур, – которым одного имени мало. Они считают, что чем больше всех этих украшений, тем аристократичнее. Как будто одной фамилии недостаточно.

К этому времени комната уже переполнилась гостями, приглашенными на праздничный вечер, и Леди Мюриэл обратилась к своим обязанностям хозяйки. Она всех приветствовала с искренним радушием и подлинной грацией. Сильви и Бруно стояли рядом, глубоко заинтересованные происходящим.

– О, я надеюсь, вам понравятся мои друзья, – сказала она ребятам. – Особенно мой старый друг. Я его зову Мин Херц. Он здесь! Вон тот джентльмен в очках, с большой бородой.

Сильви с восхищением посмотрела на Мин Херца, уютно устроившегося в уголке:

– Очаровательный джентльмен! И какая великолепная борода!

– И как он называется? – спросил Бруно.

– Он называет себя Мин Херц, – тихонько ответила Сильви.

Бруно упрямо затряс головой:

– Какой он глупый, что называет себя таким неприличным словом! Правда, мистер-сэр?

Я даже оторопел.

– Признаться, я бы не сказал, что это особо неприлично.

– А я и не говорю, что он – неприличная особа, – с досадой сказал Бруно. – У него только имя неприличное, а так больше ничего.

– Мы встретили его в полдень, – сказал Сильви. – Мы направлялись к Нерону (хотели снова сделать его невидимым – это так забавно!). И встретили этого доброго старого джентльмена, поэтому и возвратились.

– Хорошо, – сказал я. – Идемте, поприветствуем его. Может быть, заодно узнаем, как его зовут на самом деле.

Лунатик

Дети охотно вошли. Вместе с ними и я приблизился к углу, где стоял Мин Херц.

– Вас не раздражает самоуверенная молодежь? – спросил я.

– «И старческой любви позорней сварливый старческий задор!»  – бодро процитировал кого-то старец, улыбаясь приветливо, как только можно. – Посмотрите на меня, деточки. Похож ли я, по-вашему, на задорную старость?

На первый взгляд, он напоминал старого Профессора – пожалуй, только немного моложе. Но вблизи я с тревогой почувствовал, что он значительно старше. Он будто глядел на нас из прошлого века – или даже веков.

– Не знаю, какой вы там старик, – ответил Бруно, очарованный ласковым голосом собеседника. – Вам, может быть, года восемьдесят три?

– Вы совершенно правы – может! – ответил Мин Херц.