Во дворе закричал Мишка, и она тут же забыла о письме, о Валерии, швырнула в угол метлу и, как была в переднике, надетом на старый, прожженный на правом боку халат, метнулась к двери.

Мишка вбежал запыхавшийся от быстрого бега, румяный, с сияющими глазами, настежь распахнул дверь:

— Мам, смотри, что у меня!

Она живо обернулась к сыну, он весь лучился от счастья и протягивал ей картонную коробку.

— Что это? — спросила она.

— «Конструктор», — важно ответил Мишка. — Из него что хочешь можно собрать. Не веришь?

— Верю, Мишенька. Ты же у меня самый правдивый человек на свете. Притянула сына к себе, обняла. — Инженерик мой!

Мишка освободился из ее объятий, раскрыл коробку, и на пол посыпались металлические детали. Наклонясь, стал собирать их.

— Я, мам, сначала вышку построю, высокую-высокую, как всамделишную. Потом заставу соберу. Тут хватит на все. — Мишка важно постучал пальчиком по коробке. — Я пошел, ма. Работать буду. — Он взобрался на диванчик и принялся мастерить.

Бесхитростные Мишкины слова больно укололи Веру. Не спросила, откуда у него «конструктор», не разделила хотя бы для вида его радость. Вышка. Застава. Они у него из головы не выходят…

Вечером пришел Валерий. В строгом черном костюме и сверкающей белизной нейлоновой сорочке он выглядел очень эффектно.

— Здгавствуй, Вегочка. — Поставил на стол большущий торт, несколько бумажных кульков, Вере подал завернутую в целлофан розу: — Тебе.

— Какая прелесть! Где ты ее раздобыл?

— По случаю, как говогят в Пгивозе. Константин Петгович дома?

— В Дофиновке. Как всегда, — ответила Вера, освобождая розу из целлофана.

Валерий понимающе качнул головой:

— Ему тгудно смигиться. Не будем его осуждать. Стагики, они в своем большинстве с пунктиком. — Он только сейчас увидал Мишку, занятого серьезным делом. — Тгудишься, стагик?

Мишка не ответил, и Вера удивленно на него посмотрела:

— Ты почему не отвечаешь дяде Валерию?

— Занят, — буркнул Мишка в ответ.

Вера хотела прикрикнуть, сделала шаг к Мишке. Валерий полуобнял ее за плечи:

— Не будем ему мешать. У каждого свои интегесы.

— Ну, знаешь…

— Оставь его, Вегочка.

— Пожалуйста, не заступайся.

— Обязан. — Он освободил ее плечи. — Видишь ли, догогая, если быть искгенним, то часть вины за Мишкину невежливость ложится на меня «констгуктог» я ему пгезентовал.

— Очень педагогично!

— Ты находишь, что я непгавильно поступил?

— Все мы его понемногу портим. А возиться мне с ним одной.

— Мне сдавалось… я надеялся, что ты наконец пгоизнесешь «нам». Мне и тебе. — Валерий легко вздохнул. — Я бы не сказал, что мы наилучшим обгазом начинаем субботний вечег. Теплынь на двоге, пгелесть, а у нас осенним ненастьем запахло, Вегочка. Газве мы у бога теля съели? Или что, как говогят на Пгивозе?

В другой раз она бы весело посмеялась над этим его базарным юмором. Сейчас же грустно усмехнулась:

— Я сегодня не в своей тарелке.

— Вполне попгавимо, хоть ты сегодня безмегно егшиста. — Он снял с себя пиджак, подал Вере: — Пожалуйста, куда-нибудь пгистгой, а я начну хозяйничать, чтоб к пгиходу папахена все было в ажуге. Не возгажаешь, Вегочка?

— Если тебе доставляет удовольствие хозяйничать в чужом доме, изволь.

Она не выделила слово «чужом», но Валерий спохватился:

— Пгости, я, кажется, смогозил глупость. Извини, годная. Я действительно забыл, что не имею никаких пгав здесь…

— Что ты, Валерий! Ради бога… Наоборот, мне приятно, что в доме пахнет, что ли, мужчиной, табаком, ну, сам понимаешь…

Мишка, казалось, всецело был поглощен «конструктором», на него не обращали внимания.

— А мне неприятно, — вдруг подал голос из своего угла. — У нас не курят. Понятно? Дедушка не любит, когда курят. И я не выношу.

Вера поначалу растерялась. Наступила неловкая пауза. Мальчик с вызовом смотрел на Валерия, и тот готов был под недетским этим испытующим взглядом провалиться сквозь землю. Кто знает, чем бы окончился маленький инцидент, не вмешайся Вера самым решительным образом.

— Марш спать! — приказала сыну, беря его за руку, чтобы отвести в спальню.

Тот вырвал руку:

— Мне еще рано. Дедушка придет, тогда.

— Я кому сказала!

— А я папе обо всем расскажу. Думаешь, нет? Запросто.

— Ах ты, негодный мальчишка! — Вконец рассерженная Вера силой повела Мишку в спальню, там надавала ему шлепков: — Вот тебе, вот тебе! Будешь всю жизнь помнить, как с мамой разговаривать, паршивец ты этакий.

Мишка опять вырвался, отбежал в угол и, сдерживая слезы, прокричал:

— Мне не больно, не больно!

— Ну, так я тебе еще добавлю, — сказала Вера и подбежала к сыну.

Удирать Мишке было некуда, он забился в угол между кроватью и книжной полкой, откуда на Веру воззрились два уголька, жарких и вздрагивающих.

— Ладно, Миш, — Вера поправила волосы, — давай мириться. Мы с тобою друзья. Давай пальчик. Ну, мирись, мирись…

Он пробурчал в ответ невнятное, и что-то суровское почудилось Вере в насупленном взгляде сына. Она велела ему раздеваться и лечь спать. Когда возвратилась к Валерию, тот сидел на стуле верхом, пилочкой поправлял ногти. Вера отметила, какие у него красивые пальцы — длинные, с крупными и тоже удлиненными ногтями.

Валерий тотчас поднялся, как только она вошла, приставил стул к столу, поправил съехавший на сторону галстук, молчал, давая понять, что замечание о чужом доме принял как должное и ждет, что ему скажет хозяйка. Вере стало неловко: как-никак Валерий был пока единственным человеком, пришедшим ей на помощь в трудную минуту. Пускай рисовальщица в универмаге, или, как называется по штату ее работа, оформительница, но устроиться туда ей помог он, и благодаря ему нет нужды одалживаться у отца.

— Будем кутить, — как можно веселее сказала, — давай накрывать на стол. Папа, возможно, заночует в своей Дофиновке.

Они оба принялись хлопотать у стола. Вера принесла очень красивые фарфоровые тарелки и чашки — остатки сервиза, которым покойная мама всегда очень гордилась и дорожила.

«Императорские заводы в Санкт-Петербурге», — иронически, но с ноткой плохо скрытой гордости говорила мама своим знакомым.

Валерий ловко орудовал ножом, со знанием дела, как истый кулинар, нарезал тонкие ломти розовой ветчины, сыра. В кульке оказались и свежие огурцы, яблоки и одна-единственная неправдоподобно огромная, лимонного цвета, груша. Ею Валерий увенчал горку яблок. Потом удовлетворенно оглядел творение своих рук, отступил, любуясь:

— Ну как?

— Превосходно! Ты просто молодец.

— М-да, не густо. За такое…

— Ты рассчитывал на большее? — Вера тут же поняла двусмысленность своих слов, покраснела. — Я ж говорю: превосходно!

— Я пошутил, — пришел ей на помощь Валерий. — Кутить так кутить. Садись, пускай сегодняшний вечег будет нашим… газ Константин Петгович задегжался.

Веру подкупала обходительность Валерия, он был сегодня неподражаемо галантен, а отец сказал бы, наверное, интеллигентен. Они сели друг против друга, и стол, разделявший их, не казался обоим преградой. Так, по крайней мере, думалось Вере. Они выпивали на равных, Вере было хорошо и легко на душе. Казалось, что не пьянела, лишь жарко горело лицо, особенно щеки. Бутылка наполовину опустела, Валерий ее не убирал, но и подливать не торопился. Несколько раз Вера устремляла к нему изучающий взгляд и ловила себя на том, что сравнивает его с Юрием.

Видно, она долго молчала, предавшись раздумьям, потому что Валерий, протянув к ней через стол руку, погладил по голове.

— О чем ты, Вегочка?

Она резко тряхнула головой, резче, чем хотелось. На нее вдруг нахлынуло состояние смутной тревоги.

— Оставь! — сказала. И подумала, что Валерий начинает забываться, не мальчик он, пора ему знать, что можно и чего нельзя. И папа намекает на какие-то ее, Верины, неблаговидные поступки. Интересно, какие?

Валерий убрал руку, озабоченно спросил: