— Сегодня уезжаем на границу. — Она поднялась с Мишкиной постели.

— К папе? — Сын недоверчиво посмотрел на нее.

— К твоему отцу.

— Ура-а-а!.. — Мишка закричал не своим голосом, сорвался с постели. И вдруг притих, посмотрел, чуть прищурясь: — Не обманываешь?

— Что ты, сынок?

— Дай честное слово.

— Какой ты, право. Ну, честное слово, сегодня летим.

Он с разбегу бросился к ней, ткнулся, как маленький бычок, обнял ее колени.

Приняв решение, Вера не стала тянуть со сборами. Чмокнув сына, съездила за билетом и вскоре вернулась, довольная собственной распорядительностью. Начало складывалось как нельзя лучше.

На укладку чемодана ушло ничтожно малое время.

Зазвонил телефон. Вера не сразу взяла трубку, и звонки продолжались, короткие, раздражающие. Когда ответила, узнала голос Валерия:

— Успокоилась? Извини меня, пгосто…

Она перебила:

— Что тебе нужно?

— Стганный вопгос. Ты же понимаешь, что так не обгащаются с близкими. Не глупи, Вегочка, пгиведи себя в погядок, а я за вами сгазу же после габоты заеду. Денек какой!

Солнце заливало комнату, теплое и ласковое солнце. На секунду привиделся Приморский парк над морем, масса гуляющих, смех, веселье и они втроем — Вера, Валерий и Мишка, — фланирующие по главной аллее среди разодетой публики.

Ее долгое молчание Валерий, видно, принял за женскую причуду — надо, мол, чуточку поломаться для видимости.

— Ладно, Вегочка, я не злопамятен. Собигайся.

Тогда она сообщила ему о решений.

— Ты сегьезно?

— Серьезнее быть не может.

— Зачем же тогда… ну, ты понимаешь?..

— Прощай, Валерий.

— Постой… как же так?..

Она повесила трубку. Он звонил еще и еще. Телефонные звонки будоражили тишину. Потом прекратились.

Самолет отправился в сумерках. Вера летела одна, без Мишки. Не помогли ни Мишкины слезы, ни ее, Верины, увещания. Отец уперся — и ни в какую:

— Тебе хочется ехать, отправляйся. Внука не пущу.

— Ты понимаешь, он к своему отцу едет! И, в конце концов, он мой сын, доказывала она, чуть не плача.

— Дочь, этот разговор беспредметен.

Увез Мишку в Дофиновку, и был таков.

Вера сидела у иллюминатора, прикрыв глаза и борясь с подступающей тошнотой. Ей всегда становилось худо, когда самолет набирал высоту, закладывало уши и к горлу подступал тугой ком. Что-то говорила стюардесса, предлагала воду в стаканчиках, леденцы. Вера не шелохнулась, сидела, будто вросла в глубокое кресло, накрепко привязав себя к нему.

Потом все прошло. В голове остался непривычный шум, и слабо звенело в ушах. Гул моторов заполнил салон. Вера выглянула в иллюминатор. За круглым стеклом, в бездонной глубине, как звезды, мерцали электрические огни. Потом и они исчезли.

Сосед по креслу, пожилой седеющий человек, тихо постанывал, прижав к груди ладонь. Вера лишь мельком взглянула в его бледное, без кровинки лицо.

— Вам плохо? — спросила.

Он не ответил, прикрыл глаза набрякшими веками.

Навязываться с помощью Вера не стала. Ушла в свои мысли. Думалось главным образом о встрече с Юрием, не могла себе представить ее. Встреча эта и радовала ее и страшила, как всегда приносит тревогу неведомое — муж представлялся ей смутно и почему-то начисто изменившимся человеком…

Поезд шел быстро. Вера глядела в окно, не видя ничего, глухая к окружающему. Весенний день был пронизан солнцем, снег искрился, слепил глаза. В вагоне стояла жара, двери купе были настежь раскрыты, и оттуда слышались говор, стук домино, играл транзистор.

Память возвращала Вере пережитое за вчерашний день, возвращала с безжалостно излишними подробностями, причиняя боль, — Вера лишь теперь поняла, как много для нее значит Юрий.

Обрадовалась, когда, после двухчасового ожидания на станции, за нею приехал Холод, усадил в газик, и они помчались по накатанной до блеска санной дороге. Вера хотела спросить, где Юрий, почему сам не приехал, но промолчала. Холод тоже не многословил, задал пару вопросов — больше для приличия. Когда, минуя поворот к заставе, шофер поехал прямо по дороге в лесничество, почуяла неладное.

— Куда вы меня везете? — удивленно спросила Вера.

— До дому, Вера Константиновна. У нас же новый дом. Ганна вам так будет рада. Вы б хоть телеграмму дали, так она и наварила б, и напекла. Мы ж, дяковать майору, теперь собственну хату маем.

— Какому майору?

— Юрию Васильевичу. Ще ж перед Октябрьскими присвоили.

— Юре?

— Я думал, знаете.

— Первый раз слышу. — Вера отметила про себя, каким скрытным стал Юрий. Или чужим?..

— Не прописал, значит. — Холод головой покачал, не то осуждая майора, не то жалея его жену. — А мы думали, сразу телеграмму отбил Юрий Васильевич.

Хотела спросить, почему Юрий сам не приехал встречать, но как-то не повернулся язык. Спросила о другом, в надежде, что так или иначе зайдет разговор о муже.

— Как вам тут всем живется?

— Нормально.

— Юра здоров?

— В его годы болезни не пристают, Вера Константиновна. Молодые его года. А вот до нас с Ганной уже чепляются. Я по зрению глаз на пенсию выхожу. Ганна, видать, вскорости, кто знает когда, бабкой станет. Вот оно и крутится-мелется…

Холод сидел со сложенными на животе руками в теплых меховых рукавицах. Вокруг лежал белый нетронутый снег, и дорога бежала среди голубых сугробов, мимо заснеженных сосен, тянувшихся в холодное небо, сверкала на солнце снежная пыль, и была тишина — все так, как Вера представляла себе, отправляясь сюда. Все так, кроме одного: думала, Юрий встретит, и сразу прояснятся их отношения.

От первоначальной самоуверенности, с какой она отправлялась в дорогу, следа не осталось. Зябли пальцы, и в душу медленно входил страх. Чтобы не застонать, сцепила зубы и поднесла ладони ко рту. Шофер закурил сигарету, едкий дым заполнил машину, и Вера закашлялась.

— Кинь эту дрянь! — рассвирепел старшина. — Учишь, учишь вас, а понятия на ломаный грош нема.

Холод приоткрыл дверцу, проветривая внутри, и все бубнил про невоспитанную молодежь, которую не научить ничему, хоть ты им кол теши на пустой башке, хоть разорвись пополам.

Он говорил, но Вера понимала, что ругань — предлог для оттяжки какого-то неприятного ей сообщения. Дипломат из Кондрата Степановича, конечно, неважный — старается, из кожи вон лезет, а догадаться нетрудно: самое худшее ее ждет впереди. Охваченная горькими мыслями, вздрогнула, испуганно подняла голову, когда машина внезапно остановилась.

— Приехали, — сказал Холод, протискиваясь сквозь дверцу. — Просим до хаты, Вера Константиновна… Вон и Ганна моя. Принимай гостью, жинка.

Ганна в накинутом на плечи платке бросилась к Вере:

— Моя вы голубонько, здравствуйте. С приездом вас. — Троекратно поцеловала: — А моя вы хорошая, а моя вы красавица! Дайте на себя поглядеть… Хороша, красива… Пойдем в хату.

От неожиданной ласки Вера расплакалась, мокрым лицом прижалась к Ганниному плечу, и та повела ее, плачущую, крикнув мужу, чтобы нес чемодан.

— А то сам не знаю, — огрызнулся он.

Холод тут же уехал.

На кухне было тепло, даже жарко, потели заиндевелые стекла. Ганна принялась хлопотать у плиты, такая же, как и раньше, красивая, с румяными от плиты щеками и переброшенной через плечо толстой косой.

— Борща горяченького сейчас покушаем, — приговаривала она. — Пирожков тут напекла на скорую руку… Вы б хоть телеграмму дали, а то врасплох. Мы только кухню успели сделать. В ней и живем пока. Спасибо Юрию Васильевичу подумал о нас…

Вере хотелось плакать от неприкаянного своего одиночества, от жалости к самой себе и обиды.

— Где Юра? — спросила, отчаявшись. — Почему все молчат: вы, Кондрат Степанович, почему?

Ганна к ней обернулась:

— Разве Кондрат не сказал?

— Все молчат…

— Ну и человек! Наказывала ж: «Встретишь Веру Константиновну, сразу скажи правду, как есть, скажи».