На складе, как всегда, царил полный порядок — на стеллажах лежали кули с мукой и крупой — один к одному, ушками вперед, похожие на раскормленных боровов, ниже — банки с томатами, огурцами, грибами, на крюках, накрытые марлей, бараньи тушки, а чуть поодаль — тоже под марлей — стоял чурбак, на котором рубили мясо.

Вошел Колосков.

— Наряд готов, товарищ старшина, — доложил простуженным голосом, козырнув.

— Добре, старшина. Зараз отдам приказ и вернусь, надо сегодня кончать прием-передачу, — взглянул из-под очков.

— Кончим.

Вышли из склада. Колосков, идя рядом, приноравливался к короткому шагу бывшего старшины. Тот трудно поднимался наверх, глядя перед собой и думая, что завтрашний день — последний в его военной биографии, завтра в последний раз встретит новое пополнение… А там новые люди сменят старых и опытных служак и, пока сами обретут жизненный опыт, много дров наломают… С языка вдруг едва не сорвалось привычное «гадский бог!», когда увидел валявшуюся в снегу желтую эмалированную кружку в синих цветочках и с горечью подумал: вот он, беспорядок! Вот уже тебе и цветочки, с малого началось… Хотел свернуть в снег, и неожиданно изнутри толкнулось: «Не спеши, Кондрат, ты ж теперь, считай, бывший. Погляди, поднимет ли настоящий, тот самый Колосков, которого воспитал и кому хозяйство сдаешь».

Замедлив шаги и весь напрягшись, Холод еле-еле полз на гору, стараясь не глядеть на злополучную находку и искоса посматривая на Колоскова. Тот шел, глядя прямо перед собой, тоже замедлив шаг, кружку, видать, не заметил. На спокойном бритом лице его не было и хмуринки. «С тебя старшина, как с меня православный поп! — зло подумалось Холоду, и глазам под очками вдруг стало влажно и горячо. — Это же, гадский бог, казенное имущество! А ты ноль внимания…»

Еще пару шагов — и оба пройдут мимо. Такого старый служака не мог допустить. Нацелился, прикинул, как изогнуться, чтоб не отдалось болью в затылке, подумал, надо сойти с дорожки в снег — будет удобней. В ту секунду, когда, покраснев от досады, хотел шагнуть в снег, молодой старшина ловким движением изогнулся, подхватил кружку и спокойно продолжал шагать, на ходу смахивая с нее снег.

Казалось бы — пустяк. А в Холоде разом внутри все оттаяло. Исчезли горестные и сердитые мысли, и радость уже не покидала его ни во время отдачи боевого приказа, ни после. И хоть с границы надвигалась снеговая глыбища, настроение оставалось хорошим, приподнятым. Значит, недаром отданы годы. Сколько их, таких Колосковых, Бутенко и Лиходеевых, прошло через старшинские руки, через его, Кондрата Холода, суровые университеты!.. Бывало, кулаки чешутся и сердце стучит, как движок, от вывертов какого-нибудь охламона, который тебе всю душу вывернет наизнанку. А пройдет несколько лет, и от того же разгильдяя — письмо: так и так, дорогой Кондрат Степанович, за науку спасибо… Кончаю университет… Да одно ли такое письмо! Целая связка хранится у Ганны… От Героя Социалистического Труда, знатных людей, даже от ученых есть письма… Черт те что с глазами творится — опять им горячо… А хлопцы ладными становятся под конец службы, ах, добрые ж хлопцы; как зачнут разъезжаться по окончании срока, будто родные покидают — хоть стой, хоть плачь, хоть с ними уезжай…

Прием-передача пошла веселее. Колосков по обыкновению больше помалкивал, пересчитывал шанцевый инструмент — для порядка сверял, как того требовал от него сдающий. Пустая формальность — тут без подсчета видать все хорошо.

Холод же разговорился, без спешки, медленно, зная цену словам:

— Вы за порядком следите, старшина Колосков, потому как он на военной службе — первое дело. Спуску разгильдяям не давайте. Я вам что еще скажу, старшина, порядок — порядком, само по себе понятно, а к людям с разбором: к кому с добром, по-хорошему, а к которому в полной строгости. Ежели по правде, так я завсегда охотнее — с добром. Они к нам сосунками приезжают, желторотыми, что хочешь лепи. Известное дело, с одним больше повозишься, с другим меньше, раз на раз не приходится — люди. Пальцы на руке — и то разные. — Кондрат Степанович для вящей убедительности поднял растопыренную ладонь, посмотрел на свои толстые пальцы с коротко остриженными ногтями. Всех пять, а одинаковых нема… Вот жинка моя, Ганна, значится, хлебом не корми — книгу дай, так она у писателя Пришвина вычитала и завсегда мне повторяет: «Выправить можно и погнутый гвоздь, только потом колотить по нему надобно осторожно — в погнутом месте может сломаться». Понял? Гвоздь!.. А тут — люди… Вы, когда не все понятно, спрашивайте. Посоветоваться завсегда полезно, бо на горячую голову наделаешь делов — не расхлебаешь…

Многое хотелось передать новому старшине, да вроде неловко — человек тоже не первый день служит, своя голова на плечах.

Замолчал, углубившись в подсчеты и поправив очки на носу — теперь носил их, не хоронясь, когда писал, считал. Далеко видел отлично — самый раз для лесного объездчика.

— Сниму хомут. — Холод расстегнул и сразу же застегнул пуговицу на гимнастерке, — и козакуй на здоровье, Кондрат, сын Степана, отдыхай, сил набирайся для новой службы, потому как на военной — устал, считай, до ручки дошел.

Колосков простуженно кашлянул:

— Досталось вам.

— Было дело… На нашей должности тихоходом жить невозможно. Успевай, значится, юлой крутись, чтоб, как говорит начальник отряда, завсегда в струе находиться… — Прервал себя, повернулся к запертой двери. — Эт-то еще что за гармидер?

— Шерстнев пришел.

— Вот, гадский бог, не может без шуму, — покачал головой и сам не понял, одобряет зятька или нет. До сих пор не определились их отношения, наверное, не раз думал Холод, мешает разность их служебной дистанции, возраст. — Зараз угомоню его, разгильдяя. Ото ж моду взяв — мертвых побудит. — Снял очки, положил на счеты дужками кверху.

Нахмуренный и недовольный вышел наружу, на ходу расправил под поясом гимнастерку, надвинул на брови шапку-ушанку, подпушил пальцем усы.

Шерстнев, окруженный погодками, разорвал круг, подмигнул, кинувшись навстречу начальству:

— Товарищ старшина, пограничный наряд…

— Тише, тут глухих нема.

— …в составе ефрейтора Шерстнева…

— Я сказал — тише!

— …за время несения службы по охране государственной границы… признаков…

— Вы что, ефрейтор, русский не понимаете?

— Такой я громогласный, товарищ старшина, не получается иначе.

— Безобразие!..

— Виноват, исправлюсь.

— Оружие разрядил?

— Так точно.

Впервые глянул Кондрат Степанович зятю в лицо, и что-то незнакомо теплое шевельнулось в груди. Усталый, в потеках пота на покрасневшем лице, навытяжку перед ним стоял шумливый зятек, сосредоточенный, слегка согнув плечи, и было видно — вымотался, спеша на заставу, а виду не показывает гордый.

— Обедай и готовь грузовую, смотаешься на станцию.

— За молодняком?

— Н-но… К утреннему надо поспеть. Подъем в пять. Дежурному накажу разбудить.

Шерстнев смотрел тестю в глаза и вдруг, сам того не желая, спросил сипловатым голосом:

— Лизка не звонила? — Спросил и весь передернулся: глазами Лизки обласкал его старшина, точь-в-точь такими, как у нее, темно-коричневыми и теплыми.

— Позвонит еще. Не боись, парень.

Минут десять прошло с тех пор, как лейтенанты стали прощаться и, видно, разойтись не могли, похлопывали друг друга по плечам, смеялись. Редкие прохожие с любопытством оглядывались на молодых офицеров в новых шинелях. Один из них — с левой рукой на перевязи — пробовал вырвать правую из ладони приятеля.

— Кончай, люди ждут.

— Обождут. Ну, смотри, Борька, не зазнавайся. Выйдешь в генералы, меня вспомни.

— Благодарю, лейтенант, — чопорно поклонился тот, кого звали Борькой. Обещаю вас взять к себе в адъютанты. По этой части имеете недюжинные способности. Ну, поехали. — Рванулся и освободил свою руку. — Прощай, Сергей. Неудобно.

— Брось, неудобно, когда ботинки жмут, — хохотнул Сергей и притопнул обутой в щегольский сапог длинной ногой. — Что за мода: «солдат ждет»… Ему положено, раз офицеры заняты. Не по-командирски ты поступаешь. Их распусти, дай им послабление…