С такими мыслями я прошел в канцелярию. Как водится, повар принес крепкого чая и сразу ушел. На улице ярился ветер, пронзительно свистел в проводах и раскачивал лампочку над крыльцом. В дежурной комнате часто звонил телефон, зуммерил аппарат. На какое-то время унялись звонки, в тишине я прилег и, кажется, задремал.

Очнулся довольно быстро. На дворе все еще было темно, и ветер по-прежнему раскачивал лампочку. Думалось о предстоящем возвращении домой и о том, что скоро, буквально через несколько дней, — Новый год, самый любимый семейный праздник. О разном думалось в предрассветную пору. Размышления прервал прапорщик.

— Отдохнули? — спросил он по-мальчишески звонко. — А я успел на границу смотаться. По обстановке. Лиса мышковала у стогов сена, что-то ее спугнуло, она и подалась к системе, прибор сработал. Вот и пришлось проверять. — Он выпалил эти новости одним духом. Разрумянившись от быстрой ходьбы, он хотел и не мог казаться солидным и строгим, не получалось. — Хорошие сведения получены, — сообщил минуту спустя и, закурив сигарету, прикрыл сияющее лицо дымной завесой. — Пока мы ездили в Поторицу, сюда позвонил Козленков, просил приехать… если можете. — Шинкарев подождал и после паузы выложил еще новость: — Комсомольцы отыскали адрес Бицули. Помните такого?..

Бицуля — бывший парторг заставы, закадычный друг Семена Пустельникова. Как можно не помнить Захара Константиновича! Я держал его в памяти и надеялся, возвратясь домой, приступить к поискам.

— На ловца и зверь бежит, — как бы угадав мои мысли, изрек Шинкарев. Ему все же удалось напустить на себя «солидность». — Машину подадут к десяти. К сожалению, сопровождать вас не смогу. Служба!.. — А по лицу видно: хочется поехать к Козленкову, узнать новые вести о герое, услышать, как было на самом деле. Он бы и к Бицуле отправился вместе со мною в Одесскую область…

Было воскресенье. К Козленкову мы все же поехали вместе.

Рассказ шестой

— …Знаю, вас интересует Пустельников, его подвиг, все, что имеет к нему косвенное или прямое отношение… Я, наверное, сказал неправильно: сначала — прямое, потом — косвенное. И все-таки с себя начну. С других таких же, как я… Вот мы тут остались, в этих краях. Не все, но многие присохли здесь. Почему, спросите? Что, здесь лучше, чем, скажем, на Кавказе или в Краснодарском крае?.. Или другие выгоды здесь?.. Или просто некуда было деваться после демобилизации? Отнюдь. Например, меня взять. Инженер-строитель по специальности. Демобилизовался еще сколько лет назад! Профессия моя нарасхват — хоть в Киев, хоть в матушку Москву. С распростертыми объятиями, с дорогой душой… И квартирку бы… получше этой… Так почему же мы остались, когда у каждого есть свой край, своя земля и даже свой дом?.. Раньше не задавался этим вопросом, жил — и все тут, как сердце подсказывало, вся житейская философия сводилась к формуле: «надо жить». Но с тех пор как мы встретились, не перестаю думать, ломаю голову, ищу точный ответ, пробую определить соразмерность моих ощущений применительно к решению поселиться навечно здесь, в шахтерском городке. Кстати, тогда городка еще не было, как не было этих домов, и этих первоклассных шахт, и всего, что составляет понятие «угольный бассейн»… Отсюда до границы рукой подать. Вот и ответ. Вот и вся философия — рядом пограничники, моя гордость. На границе остались лучшие годы, там товарищи похоронены… Если хотите, это незримая цепь, которой мы навечно прикованы к западноукраинскому краю… Спросите других, ей-богу, то же самое скажут. Возможно, другими словами, но по сути своей — то же… Судьба нас не баловала. Но мы на нее не в обиде…

Почти невозможно было уловить связь между этим замечанием и рассказанным накануне. Пояснений, однако же, не последовало.

— Довольны поездкой? — Филипп Ефимович круто изменил тему нашего разговора. — Не разочаровались? — Он имел в виду поездку в Поторицу.

Слушал строго. Что-то уточнял, с чем-то не соглашался. Иногда, забываясь, стучал по столу кулаком:

— Чепуха!.. Не так. Все было наоборот.

Потом оказывалось, что события развивались именно так, и Слива достоверно сохранил в памяти те, теперь такие далекие дни, и события, и какие-то дорогие обоим черточки пограничников заставы, и незначительные детальки тех дней и ночей, и облик земли, обагренной солдатской кровью, пропитанной ужасом и страданиями…

— …Именно так и было, как сейчас помню. Шагали по шестеро в ряд, обнявшись, и на хлопцев было страшно смотреть… Вернулись мы на заставу не узнать моих ребят, как онемели все до единого. «Так точно», «никак нет», «слушаюсь». Папуасы, и все тут. Вроде других слов не знают. И я понимал их. У самого на душе тьма-тьмущая.

И еще одно слово могло сорваться с языка любого из них, страшное, как чума: «месть». Никто не произнес его вслух. Но оно душило всех, застревало в горле и мешало дышать. Достаточно было крохотной искорки. Лейтенант про себя радовался, что на границе, в эти дни бандеровцы приутихли.

— …И тогда я собрал коммунистов. Пятеро было нас. Я им сказал… Нет, я спросил: «Для чего нас поставили на границе? Кто может ответить, во имя чего мы тут находимся?» Я главным образом адресовался к Пустельникову — все любили его. Но Пустельников промолчал. Неужели, думаю, он заодно со всеми месть замышляет?.. Я сказал: «Товарищи коммунисты! Нас поставила партия на передовую линию, на линию огня нас выдвинула. Нас сюда назначили полпредами добра и закона. Внушите личному составу, что нельзя опускаться до мести. На то мы люди. На то мы советские пограничники».

Пустельников ответил за всех: «Все будет в порядке, товарищ лейтенант. Но если они опять полезут через границу, пощады не будет. Мы не христосики, товарищ лейтенант. Нас Родина поставила охранять не одну лишь полоску земли, а и тех, кто живет на ней».

— …Я не слышал, и мне не рассказывали, как и о чем коммунисты говорили с солдатами. Зашел вечером в казарму, Семен им читает вслух Горького — «Двадцать шесть и одна». До сих пор не пойму, почему он читал солдатам именно это.

По всей вероятности, у него выработалась такая манера, у бывшего начальника пограничной заставы, — перескакивать с одного на другое. Он вдруг без всякого перехода, вне связи со сказанным возвратился вспять, к самым мирным для себя месяцам, когда граница рисовалась в воображении, в дальних закоулках сердца хоронилось заветное и казалось, что с восстановлением рубежей окончится ад войны и наступит мир.

…До выхода на границу оставалось еще долгих три месяца, но в далеком тылу, за многие сотни километров от нее, под Харьковом, полным ходом шла подготовка.

В лесу под Харьковом рыли землянки и валили деревья, маршировали и учились распознавать следы нарушителей на учебной полосе, постигали таинство пограничной службы и законы границы.

— …Вы же знаете, у границы свои законы. — Филипп Ефимович счел нужным сделать на этом акцент. — И в перерывах между рытьем землянок и огневой подготовкой мы повторяли инструкции по службе наряда.

В один из таких горячих дней в расположение заставы прибыл рослый солдат. Аккуратный, подтянутый, вытянулся перед начальником пограничной заставы.

— Рядовой Пустельников прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы. — Доложил и покосился на раздетых по пояс солдат — они рыли землянки и обрадовались короткому перерыву.

— Хорошо, рядовой Пустельников, — сказал лейтенант. — Военная специальность?

— Стрелок. — Выждав, добавил: — Еще учили обращаться со станковым пулеметом.

— Потом проверим. Не пришлось бы у нас переучиваться.

Солдаты посмеялись немудрящей шутке своего лейтенанта. Новичок оказался не из обидчивых, посмеялся вместе со всеми и, смеясь, ответил такой же затасканной шуткой:

— Можно и переучиться. Солдат спит, а служба идет.

— Учиться будем потом, — сказал лейтенант. — А сейчас лопату в зубы и за работу. Работать надо, Пустельников.

— Понял, товарищ лейтенант. Нам работа не страшна, абы харч был и портянки сухие.