Случилось непредвиденное. Блеснувшая надежда померкла в считанные секунды, когда от западной окраины Корчина наперерез группе Богдана вынесся на гнедой лошади пограничник. Без седла, пригнувшись к шее коня, солдат на скаку срывал с себя автомат, не переставая колотить каблуками сапог по потным бокам гнедого, гнал его к вершине бугра.

От неожиданности все прекратили стрельбу, будто их парализовало внезапное появление всадника.

— Недоумки! — заорал Богдан. — Бейте по нему, дураки, бейте!

У Богдана был ручной пулемет. Не раздумывая, дал по всаднику длинную очередь, но промахнулся и тут же послал вторую. Лошадь на скаку грохнулась, всадник перелетел через голову.

— …Мы радуемся. Если б тот конник перемахнул за бугор, он бы не дал никому головы поднять. Нас тогда можно брать голыми руками. А так у нас опять дорога к лесу свободная. Но только мы рано обрадовались. Стоило шевельнуться, как из-за убитого коня почалась стрельба: вжик, вжик — как осы. Двоих наших одразу поранил, одного — в живот. Тут, известно, переполох: кричит Богдан, по-страшному воет раненый. А пограничники тем часом воспользовались подмогой, вперед продвинулись и стали наседать. Тот из-за лошади нас клюет и клюет, шагу ступить не дает, те — наступают… Богдан кого по зубам, чтоб не паниковал, кого матюгом. Семерых назначил, чтоб захватить конника. Иначе крышка нам всем.

Внезапно автомат замолчал. Тишина всех поразила. Стало слышно дыхание людей, ползших в раскисшем снегу. От убитой лошади их отделяло полсотни метров.

— Быстрее, тупые бараны! — выходил из себя Богдан. — Торопитесь, олухи царя небесного, не то от вас одно воспоминание останется.

Семеро медленно подбирались к умолкшему автоматчику, опасались подвоха, и никакие угрозы Богдана не могли их заставить ползти быстрее…

Как только Пустельников израсходовал все патроны, пограничники во главе с лейтенантом бросились вперед, обрушив на нарушителей концентрированный огонь из всех видов оружия, какое у них имелось. С новой силой разгорелась стрельба, обе стороны строчили безостановочно, но теперь преимущество было за пограничниками.

…Богдан выходил из себя.

— Чего залегли, бараны?! — закричал он и в ярости дослал очередь поверх своих, принуждая ползти быстрее. — Хватайте того москаля за конем, безголовые!

Семеро — в числе их был и Шматько — поползли быстрее, наугад стреляя из автомата и матерясь на чем свет стоит. Светило солнце, снег подплывал, как весной, все вымокли, но никто сейчас об этом не думал. Евдоким проклинал себя за то, что не послушал жену: надо было не впутываться опять, а уехать с переселенцами. Теперь на тот свет отправишься. Евдоким все полз на локтях и коленках. У него ломило суставы, выворачивало их, со спины одежда была мокрой от пота. Вокруг простиралось снежное поле, а он от жажды сгорал, так ему пить хотелось, что зашершавело в горле, язык словно разбух. Под солнцем снег оседал, и Евдоким с ужасом думал, что теперь все семеро видны пограничникам, что сейчас или нескольким секундами позднее те влепят по их выпяченным задам.

По-видимому, так думал не он один, потому что, оглянувшись, увидел, что и остальные не ползут, а подтягиваются на руках, стараясь как можно теснее прижиматься к земле.

— Ну, что же вы, скурвины сыны, поснули там, или что?! — крикнул Богдан. И снова над их головами просвистела пулеметная очередь. — Десять секунд даю! — предупредил и в подтверждение угрозы сделал единственный выстрел.

В безысходном отчаянии трое подхватились на ноги, бросились вперед, подбадривая себя диким улюлюканьем и стрельбой, не оглядываясь на тех, кто не последовал их примеру. Евдоким был в числе трех — его гнало отчаяние. Он считал шаги и прикидывал, сколько осталось до убитой лошади, и даже наметил себе рубеж, до которого добежит и сделает короткую передышку, чтобы не искушать судьбу.

До мысленного рубежа оставалась пара шагов, когда один из бегущих с криком «ложись!» плашмя бросился в снег и два других не стали ждать повторного приглашения, вдавились в снег, насколько это было возможно, и когда сзади них гулко взорвалась граната и в воздухе засвистели осколки, они никого не задели, лишь обдало всех талой водой и ошметками снега, перемешанного с мерзлой и твердой, как галька, землей.

Евдоким оглянулся назад и увидел цепочку наступающих пограничников. Он узнал среди них начальника заставы, лейтенанта Козленкова, которого видел в Поторице не однажды, узнал и, гонимый безотчетным страхом перед неминуемой встречей со знакомым офицером, поднялся, пробежал несколько шагов и снова упал. В то короткое мгновение, когда оглянулся назад и увидел пограничников, Евдоким не переставал думать и об угрозе со стороны залегшего за убитым конем солдата — сейчас тот кинет вторую гранату и, конечно же, более точно, чем первую. Ближе всех к нему он, Евдоким Шматько, дурья башка.

И все же в Евдокиме тлела крохотная надежда вырваться из этого пекла, пронизанного свистом пуль, грохотом выстрелов, отраженных лесным эхом стократно, криками раненых, матерщиной и безудержной руганью Богдана, бросившегося вперед с ручным пулеметом наперевес.

Страстная жажда жизни толкнула Евдокима вперед, за Богданом, ему подумалось, что если всем скопом навалиться на того, что притаился за убитым конем, то в худшем случае тому удастся убить одного, остальные прорвутся в лес, где сам черт днем с огнем их не сыщет, и вовсе не обязательно, чтобы этим убитым оказался он, Евдоким Шматько, которого судьба до сих пор щадила. Он бежал, налитый невесть откуда появившейся силой, орал во всю глотку и нажимал на спусковой крючок, не слыша ни выстрелов, ни своего голоса.

— Не стрелять!.. — отрезвил его голос Богдана.

И тут Евдоким увидел такое, что у него захватило дыхание, он на несколько мгновений оцепенел и застыл на одном месте с открытым ртом.

— …Ваш хлопец стоял в рост, трохи согнулся и руки засунул под мышки, на лице кровь, с полушубка вода стекает, автомат у ног лежит. «Берите его живым!» — закричал Богдан. Пятеро накинулись на солдата, а он хоть бы шелохнулся. Только с лица стал белый як крейда. Потом его от меня заслонили, и я только услышал три его слова: «Ну, гады, берите!» Дальше не помню. Дальше ухнуло, аж в глазах у меня потемнело, вдарило по ушам, сбило с ног. Вскочил с перепугу, смотрю: пятеро закордонников насмерть повалено, шестым он лежит, в стороне. Одной гранатой… По сегодняшний день не возьму в толк, откудова у хлопца столько веры, силы столько, чтобы от своих рук смерть принять?!.

Прошло тридцать лет.

…С той минуты, когда упругий ветер тревоги бросил поисковую группу в обжигающую стынь декабрьской ночи, в скрипучий сосняк, пронизанный колючей, больно стегающей лицо снежной крупкой, прошло часа два с лишним. Старшина Ерошенко не считал километров и времени, бежал, изредка подсвечивая себе фонарем, начисто забыв, что с вечера готовил «демобилизованный» чемодан и утром собирался отправить домой телеграмму.

Еще несколько часов назад, за ужином, только и было разговоров — кому сколько ехать, кто и когда доберется на свою конечную станцию. Молчал один Володя Ширунов, наверное, про себя продолжал повторять недавно вызубренное. Все знали, что Ширунов готовится к поступлению в университет, и потому не задевали его. Как водится, не обошлось без разговоров о прошедших двух годах службы, и кто-то из «стариков», скрывая за притворством настоящее огорчение, сказал, что да, не повезло: с чем приехал, с тем на гражданку вернешься — ни одного задержания на счету.

И вдруг один из новичков, не то Петя Голубев, не то Толя Демещенко, подначил ефрейтора Ширунова:

— Два года носил зеленую фуражку. А толку-то?.. Очень нужны такие в университете…

Ширунов поначалу опешил от смелости новичка, вспыхнул. Однако сдержал себя, смерил паренька с головы до ног.