Он перевел затуманившийся от воспоминаний взгляд на Сида и невесело усмехнулся. Сид вновь окинул взглядом каморку, в которой они находились.

— Так значит, вы тут живете? — задал он вопрос, который уже давно вертелся у него на языке.

— Ну да, а где же мне еще жить, — пожал плечами старик. — Я и на поверхность-то редко поднимаюсь — там ведь совсем другой, не мой мир. Как увижу свет солнца, так сразу слепну, и хочется поскорей уйти поглубже, во мрак. Знаю, что здесь, в шахте, я скоро загнусь, да так оно, пожалуй, и лучше. Если где и умирать, то в своей, привычной, среде.

Он снова невесело улыбнулся, а затем лицо его опять стало серьезным.

— Ты вот что, сынок, — заговорил он проникновенно и сурово. — Запомни одно: никогда не испытывай ни к кому ненависти, во всяком случае, не показывай ее. И уж ни в коем случае не проклинай своих близких и не отрекайся от них, вот как Ричард отрекся от меня. Кем бы они ни были, они тебя по-настоящему любят. И даже на их злобу всегда отвечай добром. Ты меня понял?

Сид ничего не ответил. Он смотрел куда-то в сторону и снова, как и восемь лет назад, думал о другом и совсем не слушал добрых слов.