В седьмой комнате Ярда демонстративно забрался на нары и закурил. Священник, сидевший за столом, временами поднимал глаза от газеты и внимательно смотрел в его сторону. Рука Ярды с зажатой сигаретой свисала с нар и мелко дрожала.

Шло уже к полудню, когда в коридоре наконец раздалось топанье нескольких пар сапог. Вошли двое полицейских, за ними незнакомый человек в штатском, папаша Кодл с потным, тревожным лицом и Медвидек со списками личного состава.

— Станьте все в ряд, ребята, — пролепетал папаша Кодл. Глаза его беспокойно блуждали по побледневшим лицам, а рука с длинным ногтем непроизвольно тянулась к уху с серьгой. — Господа вам зададут вопрос, и дело с концом…

Когда обитатели седьмой комнаты построились, папаша Кодл по кивку господина в штатском начал как заведенный повторять охрипшим голосом уже, наверное, пятидесятый раз. Иногда он закрывал глаза и брызгал слюной.

— Позавчера ночью было варварски обворовано несколько могил на кладбище Нейгаузен, среди них могила его милости епископа Нюрнбергского. Следы ведут в Валку. Пусть выступит вперед тот, кто принимал участие в этом преступлении либо что-нибудь о нем знает. Всякое сокрытие будет строжайше покарано.

«Спокойствие, спокойствие, болван, идиот!» Ярда вонзил ногти в край стола позади себя. «Опомнись, возьми себя в руки, ты заслуживаешь, чтобы тебя посадили в тюрьму на десять лет за одну только эту трясучку перед мундиром полицейского. Тебе только свечки продавать у костела, а не делать настоящие дела…»

В комнате гробовое молчание. Только тяжелое астматическое дыхание шумно вырывалось из груди старца, соседа Пепека. Кто-то из коридора втолкнул в комнату человека с удивительно заостренным черепом и растрепанными волосами, в очках с очень толстыми стеклами. Плюшевый воротник на его черном пальто был сильно потерт. Что-то болезненно дрогнуло глубоко под желудком у Ярды, и он судорожно икнул.

— Который из них продавал вам перстни? — прикрикнул на остроголового полицейский в штатском.

Бесконечная, напряженная тишина. Только ногти Ярды судорожно скребут крышку стола. Испуганные глаза за толстыми стеклами скользят по ряду выстроившихся людей. Вдруг на середине ряда они останавливаются, в них мелькает ужас. Близорукие глаза внимательно ощупывают лицо Ярды, потом перебегают дальше, но вот снова возвращаются к лицу Ярды. Измученные глаза поднимаются немного кверху, на этот злополучный, из ряда вон выходящий зачес — в Германии не носят таких причесок. Человек протягивает руку, она дрожит, как осиновый лист на ветру:

— Этот!

Штатский протяжно свистнул, полицейские переступили с ноги на ногу, крайний из них потянулся к кобуре с револьвером.

— Verfluchte Sauschwein[115], — отвел душу его напарник, затем отвернулся и плюнул на пол.

Ярда замер на месте. Губы его посинели, глаза вылезли из орбит. Парень устоял на ногах лишь в силу инерции, он хотел вскрикнуть, чувствуя, что должен немедленно заговорить, иначе будет поздно, но что-то непонятное сдавило ему горло, и он не мог произнести ни слова.

— Wie heisst du![116] — заорал агент в штатском.

Душившая Ярду рука сразу ослабла.

— Это ложь! — закричал он. — Нигде я не был, ничего не знаю, этот человек лжет, лжет! — Он истерически потрясал руками, голос его дрожал и подымался до смешной фистулы. Капельки слюны фонтанами вылетали изо рта.

Папаша Кодл с ничего не выражающим видом переводил. Инспектор послал ближайшего полицейского в коридор. Как в жутком сне увидел Ярда лица двух своих сообщников. «Конец!» — мелькнуло у него в голове. Один из сообщников был уже так избит, что у него опухло все лицо, а у другого под затекшим глазом зловеще темнел огромный синяк, ворот рубахи у парня был разорван, в уголках рта — засохшая кровь.

— Был он с вами? — рявкнул штатский и указал на Ярду.

Но сбитые с толку парни растерянно смотрели на выстроившийся перед ними ряд людей и, казалось, не могли сосредоточиться на конкретной мысли и сообразить, чего от них хотят.

В этот момент из шеренги выступил патер Флориан.

— Здесь какая-то очевидная ошибка, господа, — сказал он на прекрасном немецком языке твердым, звучным голосом. — В качестве старосты барака, но прежде всего как католический священник я заявляю, что этот человек спал всю позавчерашнюю ночь около меня и не покидал комнаты. Остальные обитатели также засвидетельствуют это. Я утверждаю это как совершенную истину: у меня бессонница, и я почти всю ночь бодрствовал.

Наступила мертвая, напряженная тишина. Слышалось лишь сиплое, частое дыхание Ярды. Следователь вылупил глаза на священника. Патер спокойно выдержал этот испытующий взгляд.

— Был он с вами или нет? — снова обратился следователь к избитым дружкам Ярды.

Парни с разинутыми ртами изумленно смотрели на священника, который стоял, торжественно выпрямившись, впереди остальных; потом взглянули на Ярду и снова уставились на патера. Тот, что стоял ближе, повернул голову к напарнику, и затем оба вместе с выражением полного замешательства отрицательно покачали головами.

Лица полицейских обратились к скупщику.

— Не знаю, — затрясся он. — Мне показалось… Я, возможно, ошибся, господа, у меня плохое зрение, ради бога, я честный ремесленник, прошу вас меня извинить… — Капелька пота медленно катилась по его серому лбу и затерялась в седой брови.

— А кто из вас видел и подтвердит, что постель этого человека той ночью была пустой? — следователь испытующе посмотрел на лица выстроившихся и указал на Ярду.

— Спал целую ночь в комнате, — прохрипел Пепек. — Я лежу прямо против него.

— Как это так, что священник… Что вы тут вообще делаете? — довольно круто спросил следователь.

— Я мог бы, конечно, квартировать в прицерковном доме или в семинарии, — скромно ответил патер Флориан и прикоснулся к нагрудному кресту. — Но, по моему разумению, место священника среди верующих. Поэтому я здесь, и по этой причине меня, к сожалению, — патер иронически усмехнулся, — каждую ночь жрут блохи.

Инспектор переступил с ноги на ногу. Его злое лицо выражало теперь неуверенность и недовольство.

— Вы знаете, что преступники надругались над могилой Нюрнбергского епископа… вашего… вашего… Ihrer Vorstands[117].

Патер утвердительно наклонил голову.

— Сердце кровью обливается, когда думаешь об этом мерзком преступлении! Я утешаюсь лишь тем, что если виновники злодеяния сумеют как-нибудь уклониться от строжайшего уголовного наказания, то от карающего перста всевышнего им не уйти. Бог был свидетелем их гнусного деяния, — патетически закончил патер, возводя очи горе.

Инспектор оглянулся вокруг и платочком вытер вспотевший затылок.

— Вы будете вызваны к присяге, — пригрозил он.

Патер слегка поклонился.

— Verfluchte Sautschechen![118] Все они в сговоре, одна банда! — облегчил себе душу кто-то из полицейских, выходя из комнаты.

В комнате после ухода полицейских остались куски засыхающей грязи на полу. Атмосфера была напряженной. Ярда тяжело опустился на скамью возле стола и зажал голову в ладонях.

— Невинного человека засадили бы в кутузку, сволочи, свиньи этакие, — всхлипнул он и уронил голову на руки, сложенные крест-накрест на столе.

Патер посмотрел на него долгим, серьезным взглядом, но не сказал ни слова. Ярда встал, вяло вскарабкался на нары, улегся на спину и замер.

— Оденься, я хочу поговорить с тобой, — шепнул ему святой отец после обеда. — Я подожду за воротами.

Он поджидал его на остановке автобуса. Они сели, патер купил билеты. Ярда неуверенно посматривал в его сосредоточенное здоровое лицо и никак не мог найти объяснения загадочному молчанию спутника. Молодого человека осенило, что, пожалуй, следовало бы поблагодарить священника, но сейчас, здесь, это показалось ему неудобным, и он молча принялся отковыривать потрескавшуюся эмаль на поручне. Проехали трактир «У Максима», пересели в трамвай. Потом шли пешком по старому городу. Широкие улицы сменялись все более узкими и глубокими, на дне их густел сумрак. Средневековая красота фасадов сегодня не находила отзвука в душе Ярды, охваченной смятением.