— Ты почему такой? — наконец спросила Таня.

— Какой?

— Ну… будто не свободный гражданин, — сказала Таня и лукаво, весело посмотрела на меня. Синими глазами посмотрела. Длинными ресницами взмахнула.

А где же моя веселость, где находчивость? Никогда не считал я себя каким-то недоумком или чокнутым. А сейчас все пропало, дурак дураком. Кое-как выдавил:

— Почему? Я свободный гражданин.

— Вот и чувствуй себя таким, — сказала Таня. — Кстати, папа видел твои рисунки. Знаешь, что он сказал?

Ну хотя бы что-нибудь мало-мальски стоящее пришло в мою голову. Пустая. И я бездарно спрашиваю:

— Что же он сказал?

— У тебя, вероятно, есть талант. И что со временем, если будешь развивать способности, из тебя может получиться неплохой художник.

— А кто же твой отец? — с уважением спросил я.

— Он журналист. И социолог. У него две брошюры вышли в Москве. Так что прислушивайся, Петр. Папа в таких вещах разбирается. Способности надо развивать. Одного таланта мало.

«Вот нахваталась у папаши!» — подумал я. И чуть-чуть как-то отошел. Будто прояснилось в голове. И сразу от немоты своей избавился. Даже руку к голове поднес, пошутил:

— Есть, ваше невеличество! Прислушаюсь!

Ах, какой она меня наградила улыбкой!

В аптеке Таня купила каких-то таблеток с мудреным названием и попросила две бутылки минеральной воды.

И продавщица в белом халате смотрела на Таню так, будто в их закрытую дверь вошло само маленькое солнышко. Что ж скрывать: мне это было приятно! И я сказал, когда вышли из аптеки:

— Как все на тебя смотрят!

— Я привыкла, — сказала Таня. — Моя мама тоже красивая. У нее всегда столько поклонников, такое внимание… А ты что же?.. — Таня посмотрела на меня насмешливыми глазами.

— Что я?

— Ты должен взять у меня сумку. Так полагается.

— А, конечно, — сказал я, даже не успев смутиться.

На обратном пути Таня рассказала, как они ездили прошлым летом в Крым, и там в нее влюбился мальчишка из Киева.

— Он даже купался при больших волнах, — сказала Таня. — На пляже флаг вывесили, запрещающий заходить в воду, а он все равно купался. Под огромные волны нырял.

Я сказал:

— Наверно, хотел показать тебе, какой он сильный и смелый.

— Разумеется, — кивнула Таня. А потом снова одобрительно оглядела меня. — А ты сильный. Какой у тебя рост?

— Сто шестьдесят пять, — не без гордости сказал я. — А недавно мерял — на сантиметр меньше было.

— Тебе четырнадцать лет?

— Еще не исполнилось. В седьмой перешел.

— На год старше меня, — сказала Таня. — Я в шестом буду учиться. Да, ты очень высокий. Я тебе — только по плечо.

Когда показался наш светлый длиннющий дом, я снова забеспокоился: опять у всех на виду будем идти. И сумка еще в руке.

И вот тут меня ждали самые горькие минуты. Еще издали я увидел Киру в ее сером с красной отделкой платье. Она сидела на той самой песочнице, где мы встречались. Меня Кира заметила не сразу. Мы дошли с Таней уже до четвертого подъезда. А потом я понял: теперь-то Кира меня уже видит. Видит, как иду рядом с красивой Таней, как несу ее белую сумку с тигром.

Если бы Кира не отвернулась, если бы она сделала вид, что ей на все наплевать и, гордо тряхнув головой с длинными косами, побежала бы к девчонкам играть в мяч, мне было бы намного легче. Но Кира отвернулась, не в силах была смотреть. И, наверное, плакала. Если не во дворе, то дома. Я был уверен, что она плакала.

«Нет, я должен успокоить ее, — говорил я себе. — Нельзя, чтобы она страдала. Не виновата она. Я виноват. Один я. Если снова придет какое-нибудь послание с пятого этажа, то просто не возьму его. А если даже и возьму, то читать не стану…»

Но посланий три дня уже не было. Таня словно забыла обо мне. И я был рад этому.

Я подолгу стоял на балконе и смотрел во двор. Однако Киры нигде не было видно. И только пропеллер на ее балконе, где ветер был посильней, крутился почти не переставая, и мне от этого становилось легче. Вертушка будто напоминала: Кира помнит и думает обо мне. Но что думает? И самое главное, ей плохо.

И тогда я твердо решил увидеть Киру и как-то объяснить, что же на самом деле происходит. Чтобы она поняла и не думала обо мне так уж плохо.

После завтрака я взял свежий номер «Крокодила», прихватил с собой газету и занял «наше с Кирой» место на песочнице. Часа через полтора я прочитал, кажется, все статьи на всех четырех страницах газеты.

Потом ко мне подошел Лешка Фомин. Было видно, что Лешка слегка обижен. Может быть, решил, что Таня из-за меня перестала обращать на него внимание? Но мне этого Лешка не сказал. Просто посидел рядом, а поскольку меня совсем не устраивало, чтобы он торчал здесь, я уткнулся в «Крокодил», достал карандаш, и Лешка наконец сказал:

— Ладно, вдохновляйся. Может, настоящую карикатуру нарисуешь. Не буду мешать.

Он ушел. Еще с полчаса миновало, а Кира все никак не появлялась в подъезде. И на балконе я не видел ее.

Вышла Кира, когда солнце сместилось за длинный карниз крыши, и вся огромная, со множеством окон и балконов стена дома в какие-то две-три минуты поблекла, сделалась серой. Остановившись на ступеньке крыльца и будто не зная, что делать дальше, Кира исподлобья взглянула на меня. И как только я поднялся навстречу, она быстро зашагала к песочнице.

— Я не ошиблась: ты меня ждешь? — глухим голосом спросила она.

— Тебя. С утра сижу.

— Я видела.

— Не хотела подходить?

— Не хотела, — подтвердила она и сжала губы.

Я попытался хоть немного смягчить ее шуткой:

— Если бы ты не вышла, я бы все равно сидел. До вечера. Потом до утра. И опять до вечера. Превратился бы наконец в учебное пособие под названием: «Человеческий скелет».

Никакого намека на улыбку. Серые глаза ее оставались холодными. Чужие и какие-то не знакомые мне глаза.

— Зачем я тебе понадобилась?

— Хотел поговорить.

— О чем? — пожала плечами Кира. — Все уже ясно.

— Ну что тебе ясно?

— Не надо, Петя, — сказала она грустно. — И вообще, я скоро уеду в лагерь.

— Но ты же говорила…

— Теперь сестра приехала. Помогает по хозяйству. И если мне достанут путевку… — Кира замолчала, чуть отвернулась, и губы ее дрогнули. — Я должна уехать.

— А как же я?

— Ты разве будешь скучать? — не глядя на меня, сказала Кира. — Нет, не будешь скучать. Я пошла. До свидания.

Она не пошла. Она побежала к подъезду. Четыре-пять секунд, и скрылась в дверях.

Мне было скверно. Два дня не выходил на улицу. И чего раньше со мной никогда не бывало — пропал аппетит. Ем котлету, а вкуса будто не чувствую. Мама забеспокоилась: не заболел ли я? А вот отец многозначительно сказал:

— Сын, а твоя хандра и скучный взор потускневших глаз — не результат ли вселения новых жильцов в квартиру на пятом этаже?

— Алексей! — строго взглянула мама на отца. — Ты все-таки думай, когда говоришь.

— Зинуля, и я был в его прекрасном возрасте и, представь, тоже худел и терял аппетит. И как раз по аналогичным причинам.

Эх, что они знали, мои родители! Вот так — шутки-прибаутки, а чтобы хоть раз сесть со мной и обо всем, обо всем поговорить, послушать меня, понять — такого не помню. А бывали минуты, когда так хотелось кому-то все рассказать, как это говорится, раскрыть душу.

Ясно, что и в этот раз никакого разговора не получилось. Мама все-таки разыскала какое-то лекарство в пузырьке, пипеткой накапала в рюмку двадцать капель. Спорить не стал, выпил. Пусть успокоится. А отец, довольный своим тонким замечанием, развернул газету — посмотреть программу телепередач.

Не знаю, как бы я себя чувствовал на следующий день и какое после тех капель было бы у меня настроение, но утром у дверей раздался звонок, и высокая девушка в круглых голубых очках подала мне телеграмму. Я расписался, развернул листок, и короткая, наклеенная строчка привела меня в такое бодрое состояние духа, словно я не двадцать жалких капель маминого лекарства выпил, а весь тот пузырек осушил.