— Трижды дурак! — прошипел он сквозь зубы. — Прочь от меня! Долой — с этим вздором!

Пришпорив лошадь, он поднял ее на дыбы и в ту же секунду качнулся: белый конь тяжело прохрипел, припадая на ноги — у него были перерезаны сухожилья. Мартин Андрью швырнул поводья и с силой вылетел из седла. — Прочь! Прочь от меня! — дико крикнул он на косматого, ковыляя в сторону от колодца на деревянной ноге. — Ни один дьявол не заставит меня лезть на смерть! Ну-ка! Заставьте-ка! Кукиш — вот вам чудо, палачи, убийцы, актеришки! Попробуйте-ка, попробуйте заставить меня заговорить!

Косматый перебежал дорогу и схватил пастора за хитон.

— Опомнитесь, сэр! Ради вашей души! Ради вашего величия! Ради вашей собственной идеи! Что скажет Анти-Коминтерн! Вас засмеют, оплюют, раздавят, вы будете пресмыкаться, ходить шутом, предателем, трусом, лгуном!

— Чем вам только угодно! — хихикал пастор, прыгая с кочки на кочку. — Что я, дурак, что ли, лезть на штыки этих грязнулей?.. Очень мне нужен мавзолей! Да я променяю всех вас, с мавзолеем в придачу, за одну девчонку, за одну веснушечку на девчоночке, за одну корочку хлеба… Уйдите вы, скот, или я закричу этим людям, что вы меня грабите!

Косматый схватил себя за голову: десять минут прошло, яд начал действовать, люди околевают до начала мученичества! Провалилось! И по милости этого животного!

— Вое погублено! — простонал он, оглядываясь караван.

Он повернулся и бросился бегом к колодцу. Медленно клонясь на траву, умирали без стона и без хрипа, с мутнеющими зрачками, люди пастора Андрью, которым был дан яд для облегчения смертного часа. Но вдалеке, оцепенев, стояла толпа, представление сорвано, и черный люд умирал до начала спектакля, не приняв мученического венца.

Косматый подтянул подпругу на своей лошади, вскочил в седло и поскакал наперерез толпе…

— Муллы! — воскликнул он еще издали, выкатывая глаза и маша руками. — Да прославится имя Али-Гуссейна и аги Кавендиша! Слушайте, слушайте, слушайте! Смерть Язиду! Смерть убийце аги Кавендиша!

Толпа рванулась и замерла. Муллы обменялись быстрым взглядом. Этот взгляд значил: «Старый инглез струсил! Перемена программы!».

— Говори, правоверный, и да не сойдет ложь с твоих уст иначе, как с дуновением жизни, — мрачно проговорил мулла, выступая вперед и удерживая за собой окровавленную толпу фанатиков. — Кто этот чужестранец, что осмелился подъехать к священной гробнице? Чьи люди поили верблюдов у чистой воды пророка?

— Это преступный Мартин Андрью, убийца аги Кавендиша! — пронзительно крикнул косматый. — Он ехал с ним вместе в проезде и ночью убил его. Велик аллах! Могучи законы бога! Они привели убийцу ко гробу убиенного! Поднимите священные талисманы и растерзайте убийцу!

— Чудо! — завопили все муллы и дервиши, сколько их было и стали раздирать свои одежды.

— Чудо! — застонала толпа.

— Ловите убийцу!

— Смерть Язиду!

— Смерть пастору Мартину!

Дико вопя и завывая, тысячное стадо кинулось через лощину в кусты, колючки и щебень, где на пыльной земле еще сохранились отпечатки ног беглеца: два следа, жирный и бледный, крупный и мелкий, от здоровой и от деревянной ноги.

Пастор Мартин Андрью бежал без передышки. Но деревянная нога застревала в сухих рытвинах. Колючки цеплялись за хитон. Сердце останавливалось. Нечаянно оглянувшись, он увидел, как тысячи людей, горошинками рассыпавшись по тропинкам, неслись и катились на него со всех четырех сторон.

— Ай! — визгливо крикнул пастор, споткнувшись о камень. Что-то хрустнуло. Деревянная нога, застряв в расщелине, переломилась пополам. Мартин Андрью схватил ее обломок, швырнул от себя и разразился проклятьем! Сотни тяжелых, прерывистых дыханий бегущих, набегающих, наваливающихся людей окружили его кольцом. Секунда, и чьи-то ногти вонзились в плечо пастора.

— Га! — простонала толпа, ударяя себя в грудь. — Га-а! Велик аллах! Велики законы его!

На искаженном лице пастора Андрью мелькнула гримаса. Он сделал попытку вырваться. Стал корчиться. И вместе с тошным страхом, плевками, слюной, хрипя от безумной тяжести, давившей ему печень, извиваясь, корчась, выкрикнул:

— Сволочи! Сброд! Спасите меня!.. Пустите! Караул! Не я! Не я! Никогда я не убивал Кавендиша! Не мог его убить! Ведь я сам…

Кровавая каша полезла ему в глотку. Толпа навалилась на пастора Мартина Андрью, задавила его, выпустила из него кишки, как дети выпускают из тюбика клей синдетикон.

— Скандал! — пробормотал косматый, еще раз взглянув вниз, в ущелье Четырех долин, с горы, на которую вынесла его лошадка. — Ну и трус же он был, прости господи!

— «Красное знамя»! «Красное знамя» «Роте фане»!

— «Звезда Востока!» Газета персидских коммунистов!

— Журнал «Мусульманский Восток»!

— Московская «Правда»!

— Сенсация! Европейский скандал! Полный текст письма!

Газетчики не успевали выкликать. Газеты выхватывались из рук. Покупали все: европейцы, купцы-арабы, курды-кочевники, немцы, туристы, дамы, рабочие…

На огромном листе, без комментариев, без объяснений, под черным дурацким колпаком с бубенчиками, был напечатан на трех европейских и трех азиатских языках следующий документ:

«№ 188

A/II

Порт К о в е й т

Сэр Томас, старый тюфяк!

Твое письмо с выражением горячей скорби по поводу приговора, вынесенного мне этим кастратом, доктором Сульпициусом Блессингом, я получил и смеялся над ним. Неужели ты воображаешь, что я (я!) буду кротко ждать прогрессивного паралича и приятной перспективы есть манную кашку из рук своей экономки? Узнай, старое ничтожество: мне предстоит иная доля, уготованная всем великим развратникам, судя по житию святых и истории римских пап, — я должен принять мученический венец и положить собою начало новой религиозной эры, потому что религия — единственная наша узда на морду колониального мула, начинающего уже лягаться под влиянием русской пропаганды.

Что же касается кровавой жертвы, без которой ни одна религия не обходится, то я сам буду и жертвой, и палачом в одном лице. Комедия разработана с шекспировской остротой. Я еду в Ковейт в качестве убийцы самого себя. Культ Кавендиша сохранит меня в памяти одной половины человечества, культ английского пастора, мужественно принявшего смерть из рук иноверных, — в другой. Согласись, что прославиться в двух лицах — редчайший удел, возводящий меня на ближайшую к святой троице ступень. Только этим ещё и стоит позабавиться тому, кто перепробовал все блюда на пиршестве.

Твой неизменно, майор Кавендиш».

— Да! — величественно сказал мистер Плойс, окидывая взглядом собрание пайщиков и устремляя глаза на телефонную трубку. — Вот эта трубка, джентльмены, только что сообщила нам, чем кончилась вредная империалистическая затея английского Всемирного банка. Она кончилась, джентльмены, скандалом и революцией! Революцией и скандалом! Хороший урок для тех, кто считает себя солью человечества. Эта же трубка сообщит нам сейчас… — мистер Плойс скромно улыбнулся, — о цифре нашего общего дивиденда, принесённого завоеванием колониального рынка. С тех пор, джентльмены, как вышла знаменитая диссертация инженера Пальмера «Мир как воля и реклама», прошло не более трех месяцев, а уже принципы, в ней изложенные, полностью воплощены компанией «Америкен-Гарн». Популярность русской революции послужила для нас даровой рекламой. Миллиарды наших товаров кинуты на мировой рынок, и, благодаря своим рисункам и лозунгам, отвечающим вкусу колониальных народов, они имели исключительный успех. Разрешите мне вычислить, сколько очистится для каждого из нас…

Дзынь-дзынь!

— Ага! — прервал себя Плойс, беря трубку и поднося ее к уху. — Алло! Я самый. Что скажете, мистер Пальмер? Наши товары… да… расхватываются с неслыханной быстротой?.. Джентльмены, вы слышите? Рвутся прямо-таки из рук?.. Ага! Портовые склады уже пусты?.. Гм! Гм! Мировые цейхгаузы опустошены?.. О-о-о! Вот что значит реальная экономическая политика! Там, где еще остались товары, их обчищают снизу доверху?.. Но… что вы сказали? Повторите?!