Но, как назло, сон у неё был крепким, и она никак не могла проснуться и встать до рассвета. Огорчённая Нилка попросила тётку помочь ей, та только засмеялась в ответ:

— Спи спокойно, Эрдени пошутила, просто ешь побольше моркови.

С того дня девочка, не переставая, жевала бледную мелкую морковку с их огорода, которая никак не могла налиться соком в это жаркое, нестерпимо сухое лето.

Нилка и бабушка носили воду из обмелевшего ручейка, пока он совсем не пересох. Теперь они брали воду в колодцах — их было всего два на весь улус. Длинные колодезные журавли виднелись издалека, за несколько километров от Алги. Словно две сказочные птицы с неестественно длинными шеями и ногами, они то и дело низко наклонялись в поисках корма.

Нилку пугала зияющая пустота колодца. Иногда, расхрабрившись, держась двумя руками за края деревянного сруба, она всё-таки заглядывала вниз. Сырость, холод и мрак заставляли сердце сжаться от страха, но любопытство толкало вперёд. Приглядевшись, где-то в недосягаемой глубине она различала зеркальный блеск воды. Потом уже без страха, сильно перегнувшись через сруб, с каким-то жутковатым наслаждением и интересом смотрела на далёкое дно, тайну которого ей так хотелось узнать. Но бабушка гнала её:

— Нельзя близко подходить к колодцу! Бохолдой[8] заберёт. Идём домой.

Они выливали колодезную ледяную воду в продолговатую лиственничную колодину и, дождавшись, пока она прогреется на солнце, поливали огород. Но всё равно овощи росли чахлыми, картофельная ботва высохла и побурела, как будто её облили крутым кипятком.

И степь аларская лежала пыльная, серая, помертвевшая и, как былинный тяжко раненный батор, ждала исцеляющей воды, которая одна могла вернуть ей силы. Только в короткие ночные часы степь ненадолго оживала, наполнялась писком, свистом и трескотнёй всего того, что ещё жило в ней.

Вместе с бабушкой Нилка частенько бывала у тётки Дулмы, жившей на самом краю улуса и единственной в Алге имевшей, кроме дома, летнюю юрту. Там всегда было прохладно и сумеречно. В центре юрты горел костёр. Над огнём висел огромный чугунный котёл, в котором клокотала вода.

Девочка любила смотреть, как горит огонь, то яркий и сильный, то тлеющий, готовый погаснуть в любой миг. Вот его жадные языки охватили весь котёл, поднялись выше, и тётка Дулма, похожая на волшебную укротительницу огня, быстро мешает затуран — бурятский чай, солит, добавляет муку и масло. Пламя обходит её, не касается подола платья и длинных, незакатанных рукавов, будто она заговорена добрыми духами.

В этой открытой любви к огню витали отзвуки силы и власти предков, сохранивших и пронёсших через века верность теплу и пламени, благодаря которым через длинную-предлинную цепочку поколений родилась Нилка со своим круглым лицом, узкими глазами и двумя чёрными, блестящими от бабушкиного щёлока косичками.

Девочка всерьёз огорчалась, когда в очаге затухали поленья и красные углы покрывались сизовато-белым, неживым налётом. Тогда она подходила к бабушке, молча брала её за руку, тянула к очагу, и та снова разжигала костёр…

Нилка не помнила, когда у неё впервые возникла эта непреодолимая страсть всё потрогать самой, прикоснуться, пощупать руками. Её чуткие пальцы помогали запомнить особенно полюбившееся ей. Нилке чудилось, что через пальцы она яснее слышит и лучше понимает те сложные и чистые звуки, которые незаметно для других испускало каждое дерево, каждый цветок и камень.

Вот и тут, в деревянной юрте, ей всё хочется потрогать руками.

В юрте просторно и вольно, как в степи. Ласточки и воробьи по-хозяйски залетают через отверстие в крыше и, склевав остатки еды, улетают.

Вдоль стен стоят низкие деревянные диваны с горками цветных подушек. Они застланы меховыми ковриками, оплетёнными косичками из конских волос.

Девочка любуется ковриком. Если вести руку вдоль, то возникает ощущение, что она раскатилась по скользкой ледяной дорожке, а если против шерсти, то кажется, будто она ступает по колкой стерне.

Мастерица хозяйка искусно подобрала цвета шкур. Белые полоски чередуются с коричневыми, чёрные — с серыми, желтоватые — с рыжими, каштановые — с красными. И видится Нилке ожившая аларская степь, табуны на молодой траве. Все кони бродят парами, белая лошадь — рядом с буланой, каурая — с чёрной. И слышится тревожное ржание молодой игривой кобылицы и радостный отклик резвого жеребёнка.

Девочка садится за низенький деревянный столик, придвигает такие же низенькие стульчики и начинает хозяйничать. Достаёт из шкафчиков, на которых нарисованы белые ягнята и пёстрые петухи, грубоватую деревянную посуду, отполированную до блеска многими руками. Она ставит её на стол и созывает своих гостей. Всем, никого не обделяя, Нилка наливает доверху жирной бараньей лапши и кладёт полными ложками свежий саламат. Потом берёт старый рассохшийся хур, бурятский музыкальный инструмент, и водит смычком по его струнам.

Олхон и тётка не вмешиваются в её игру, довольные тем, что кому-то ещё нужны эти давно забытые вещи.

* * *

Сегодня за многие дни, проведённые на ферме, Уяна впервые взяла выходной. С утра тётка моет полы, трёт и драит песком некрашеные половицы. Уяна споласкивает полы тёплой водой и принимается мыть по второму разу. Она подсыпает свежего песка, ещё и ещё трёт и шоркает половицы. Ступни её ног белеют от напряжения, на лбу выступают капли пота, но тётка останавливается только тогда, когда доски обретают медовый цвет.

Бабушка расторопно подтаскивает в вёдрах воду. Нилка терпеливо ждёт своего часа. Вот просохнут окончательно полы, и она постелит дорожки и коврики, сплетённые из разноцветных лоскутков и остатков кожи — в общем, из всего того, что давно уже отслужило свой век, но чему обязательно найдёт применение хозяйственная Олхон.

Потом бабушка ставит на крыльце самовар. Завидев его трубу с вырывающимися красными снопами искр, в дом, как по сигналу, начинают собираться соседки. Они рассаживаются вокруг стола, покрытого ещё довоенной клеёнкой, изношенной до того, что трудно определить, какого она была цвета в прошлом, и пьют горячий, густо заваренный чай с молоком.

Заходит соседка Анна, мать Ивана и Васьки.

— Голова от забот болит, — жалуется она. — Сын хочет учителем стать. Пора в город ехать, в институт, а он у меня раздетый совсем. Перешить не из чего, всё в войну поменяла на хлеб. Сам Кузьма, как вернулся с фронта, всё ходит в гимнастёрке. А ведь сыну в город надо, не хочется, чтобы Ваня был хуже всех.

Растревоженные её словами, женщины торопятся выложить свои истории, освободиться от наболевшего. Нилка замечает, что говорят всё больше гостьи, а бабушка и тётка помалкивают, вовремя заваривают свежий чай, нарезают хлеб, ставят на стол клубничное варенье.

Наговорившись досыта, женщины расходятся. Поднимается и Анна, но её останавливает Олхон:

— Подожди, соседка, подожди немного.

Бабушка достаёт тяжёлую связку ключей, идёт в чулан, открывает висячий большой замок и достаёт из недр зелёного сундука костюм Бориса из тёмно-серой шерсти в полоску. Она хорошенько встряхивает костюм и отдаёт его Анне:

— Моему сыну носить не пришлось, Ване пригодится. А вернётся Боря, новый справим, лишь бы невредимый, здоровый был.

Анна, оторопев от неожиданности, застывает на месте, потом горячо говорит:

— Спасибо, Мария Эрдынеевна, век не забуду. Ну и уважила ты нашу семью! Ты уж прости меня, побегу домой я, обрадую Ваню.

Анна дрожащими от радости руками берёт костюм, благодарит ещё и ещё раз и уходит.

Олхон подходит к сундуку, вынимает хромовые сапоги, смазывает их свежим жиром, заворачивает в чистую холстинку и прячет в угол подальше.