— Ох и будет ругаться наша Олхон, ох и попадёт нам с тобой, — говорит тётка, но девочка по тону её голоса чувствует, что сегодня она ничуть не боится строгой и любящей поворчать бабушки.

Их провожает Иван. Не разговаривая, они идут по прохладной, мокрой от ночной росы траве. Когда подходят к раскисшей после дождей дороге, Иван берёт девочку на руки и, выбирая места посуше, обходит грязь. Потом протягивает руку Уяне и помогает ей…

* * *

В колхозе начался сенокос. С раннего утра и до позднего вечера стрекотали косилки. Их длинные и блестящие ножи вращались, как крылья мельницы. Уяна и доярки с фермы косили вручную. Однорукий Кузьма, приловчившись, отбивал и точил косы. Тренькающий стук его молотка был далеко слышен.

А рядом со старой фермой строилась новая. Уже вырос высокий сруб из лиственничных брёвен. Плотники мастерили рамы, навешивали двери, покрывали крышу толем. Здесь стоял смолистый запах сосновых стружек и сырых опилок. И не было ни одного алгинца, который бы не зашёл на стройку, не осмотрел как следует будущее помещение фермы.

— Первая стройка после войны в нашем улусе, — радовались алгинцы, — обскакали мы всех соседей. Много бригад в колхозе, но алгинская впереди всех.

Каждый день на стройку заезжал сам председатель Владимир Иванович. Он проверял, как работают строители, и торопил их. Колхозная отара ещё до зимних холодов должна перекочевать в новое помещение.

Однажды председатель завёл разговор с Уяной:

— Старое здание за зиму отремонтируем. Как думаешь, бригадир, пригодится оно к весеннему окоту?

— Раз мы всему колхозу слово на собрании дали, — серьёзно отвечала Уяна, — обязательно сдержим его. Всех ягнят сбережём. Отара целой будет. Куда будешь мясо девать, председатель?

— Погоди, бригадир, смеяться. На следующий год новую конюшню построим. Планов много, успеть бы всё сделать, — задумчиво проговорил председатель.

— Подучиться бы, Владимир Иванович. Знаний маловато, много ошибок делаем, — сказала ему Уяна.

— Дело говоришь, бригадир. Подвернётся случай, обязательно пошлю тебя учиться в город, — пообещал председатель.

Через несколько дней Уяна прибежала домой сразу после утренней дойки.

— Мама, еду в город, председатель посылает на трёхмесячные курсы. Говорит, повышай, бригадир, свою квалификацию, — выпаливает она единым духом и кидается обнимать Нилку. — Собирай, мама, вещи, сегодня уезжаем!

После её ухода Олхон неподвижно стоит посередине избы, потом, спохватившись, кляня себя за нерасторопность и забывчивость, открывает свой заветный сундук, собирает нехитрые наряды Уяны. Она гладит старую юбку и вышедшее из моды платье. Чистит и выбивает пыль из суконного пальто.

Уложив вещи в фанерный чемодан, Олхон ненадолго отлучается из дома. Она обходит соседок и возвращается с эмалированным кухонным тазиком, наполненным творогом, затем принимается за варку сыра по одному ей известному рецепту. Сыр варится долго. Олхон мешает и добавляет соль, масло, сахар, яйца, и снова немного соли и сахара, и семена тмина, пока не получается тяжёлая жёлтая лепёшка. Она кладёт её на чистое блюдо и выносит остывать в чулан. Для пробы Олхон отрезает кусочек, и они вместе с внучкой едят тёплый, тягучий, тающий во рту сыр, отдающий тминным запахом.

Нилка уверена, что ничего вкуснее ей не приходилось есть, она просительно смотрит на бабушку, но та неумолима:

— Это Уяне. Когда поедешь ты, тебе я тоже сварю.

К ним забегает Иван, на нём тёмно-серый в полоску костюм Бориса, он ладно сидит на его высокой фигуре.

— Бабушка Олхон, а Уяна не приходила? Мы сегодня вместе едем в город, нас много молодёжи собралось со всех улусов. Колхоз даже машину специальную даёт. А где она? Не опоздает? — волнуется он.

— Сейчас прибежит, — успокаивает его бабушка, подходит к нему и стряхивает невидимые пылинки с пиджака. — Борису был бы уже тесноват, наверно. А тебе как раз. Носи, студент, учись как следует.

— Спасибо, Мария Эрдынеевна, — радостно вспыхнув, благодарит сосед. — Мне бы экзамены выдержать. Окончу институт и приеду работать в Алгу, здесь к тому времени школу построят.

В дверях появляется Уяна.

— Нарядился-то как! — подшучивает она. — Как будто настоящий студент. А ещё впереди экзамены.

— А чего, выдержу, главное, не трусить, — поддерживая её задиристый тон, смеётся Иван и убегает.

Вскоре раздаётся крик Васьки: «Машина приехала! Машина приехала!» И вот Иван уносит фанерный чемодан, который бабушка для надёжности обтянула ремнями из сыромятной кожи. Тётка, стараясь скрыть волнение, быстро прощается, обещая на ходу:

— Как устроюсь, напишу.

У ограды их дома стоит грузовик. В кузове полно парней и девушек. Иван помогает подняться Уяне, запрыгивает сам в кузов. Машина отъезжает от дома, обдав провожающих сизым дымом. Анна, Кузьма, Васька, бабушка и Нилка смотрят вслед, пока грузовик не становится чёрной точкой и не исчезает вдали, за поворотом на большой тракт.

— Проводили своих, теперь будем писем ждать, — говорит Анна и потуже завязывает платок.

Бабушка и внучка возвращаются в опустевший дом. Олхон не спешит, как обычно, убирать посуду, наводить порядок. Она садится на широкую лавку и обнимает Нилку.

— Вот и остались мы вдвоём. Скоро и ты уедешь, буду я совсем одна, — вздыхает бабушка.

— Я выучусь в городе и приеду к тебе, будем жить вместе, — успокаивает её внучка.

— Ты у меня прямо как батор Алаир. Выручка моя, правда, долго ждать мне придётся.

Олхон молчит, потом произносит тихо, как заклинание:

— Знаешь, как говорится у бурят: чтобы старики горя не знали, дети должны всегда возвращаться в родную юрту…

* * *

Шли первые дни сентября. Если днём было по-летнему тепло, то вечера стояли прохладные и сырые. Бабушка понемногу топила русскую печь. От прогретого сухого воздуха окна сильно запотевали, и Нилка выводила пальцем на стекле разные буквы и цифры. Ей хотелось скорей пойти в школу, но почему-то задерживалась в городе мать.

Теперь Нилка, Балдушка и Вася играли в школу. По праву старшей девочка была учительницей. Бабушкины очки всё время соскальзывали с её носа, она придерживала их одной рукой, другой ставила отметки своим ученикам в самодельные дневники. Она сильно жалела, что забыла в городе любимую книжку и не может сейчас прочесть её своим друзьям. Нилка была строгой учительницей, но когда оканчивались уроки, она первой выскакивала во двор. Они убегали в огород полакомиться последними стручками сладкого гороха. Вслед за ними кидался Далайка.

Потом они отправлялись в степь и начинали искать норы сусликов. И первым здесь был Далайка. Радостным громким лаем он оповещал троицу о своей находке, рыл лапами землю, но стоило подбежать ребятишкам, как пёс оставлял их и мчался вперёд на поиски новой сусличьей норы.

Каждый день степь менялась. Всё в ней ссыхалось, сжималось, незаметно пряталось и исчезало до будущей весны.

От Уяны пришло письмо, полное хороших вестей. Его читала вслух соседка Анна, и Олхон не скрывала радости, когда слышала, что дочь устроилась в общежитии, что у неё появились славные подружки, что ей нравится учёба, но хочется поскорее окончить курсы и вернуться домой в Алгу.

— Молодая она, ещё всё впереди, в городе женихов-то полным-полно. А может, мы породнимся с тобой, соседка? — спросила Анна.

— Поживём — увидим, — неопределённо отозвалась бабушка. — Ваня хороший, работящий парень. Пусть сами решают.

— Да, им виднее, — согласилась Анна.

Теперь бабушка начала беспокоиться за Антонину. Стояла середина сентября, все алгинские ребятишки уехали в Тангуй, где жили в интернате и учились в школе, а Нилка всё бегала за ней, как хвостик, и просилась: