Из полусонного зерна

Проклюнулся росток.

И на рассвете кулачком

Отважно, как боксер,

Пробил он влажный чернозем

И вышел на простор.

Разнотравье… Выйдешь утром на луг, куда-нибудь на берег Дона, и вдруг увидишь прямо под ногами такие замысловатые узоры из цветов и трав, такой разноцветный, мягкий, расшитый бисером-росой ковер, перед которым даже знаменитые персидские ковры покажутся безделушками.

А Маше слово «разнотравье» не нравится. И не потому, что она всегда в нем допускает ошибку, вместо «о» пишет «а». Не нравится оно ей, как я понял, своей неконкретностью. Маша хочет узнать по имени каждый цветок, каждую травинку. Они для нее, как отдельные люди, с которыми можно разговаривать, играть, дружить. А разнотравье — это словно бы целый народ.

Когда мы гостили у бабушки в деревне, Маша принесла мне однажды тонкий корявый прутик, унизанный синими цветами с множеством узких лепестков. Росли цветы прямо на стебле, без черенка, и потому казались словно бы привязанными к прутику.

— Папа, как его зовут? — спросила Маша.

— Василек какой-нибудь… — неуверенно отвечал я.

— Нет, васильки я знаю. Они во ржи растут.

— Тогда, наверное, осот, — предположил я, взглянув на узкий и острый лист, похожий на сточенный кухонный нож.

Машу ответ мой, конечно, не удовлетворил, и она пошла спрашивать бабушку, соседей… Но никто в деревне не знал, как называется цветок.

— Сорняк это, — объяснил ей колхозный пастух. — Растет по канавам, вдоль дорог, на пустырях. Скотина его не ест, былки слишком твердые, как деревянные. Так, пустая трава.

— Но ведь он красивый, — тихо возражала Маша.

— Да, цветет он все лето, с июня до глубокой осени, — соглашался пастух, видимо, считая красивыми только цветущие травы.

И тогда Маша сама придумала имя этому растению — синеглазик. Да причем как точно! Вечером реснички-лепестки у его синих цветков закрывались, а утром, когда всходило солнце, они снова весело и любопытно посматривали на окружающий мир.

Когда в конце августа мы возвращались на пригородном поезде домой, Маша всю дорогу не отходила от окна.

— Посмотри, сколько синеглазиков! — показывала она мне.

Действительно, разлапистые кусты этого растения, сплошь унизанные синими цветами величиной с пуговицу от пальто, тянулись яркой полосой вдоль всего железнодорожного полотна. Осень на носу, а Машин синеглазик цветет себе, радует людей… Потом мы его часто встречали и на опушке городского парка, и на старых, заброшенных клумбах. Но и в городе нам так никто и не смог сказать, как называется это растение.

А недавно зашли мы с Машей в аптеку купить витаминов. И там на большом красивом плакате, который рассказывал о разных лекарственных травах, увидели наш синеглазик. Настоящее его название — цикорий обыкновенный. Стоял он, как равный среди равных, рядом с подорожником, пустырником, ромашкой, алоэ, пижмой, тысячелетником, и другими целебными растениями. В корнях цикория обыкновенного, как сообщал плакат, содержатся белки, сахар, смола, горечи и другие полезные вещества с очень мудреными названиями.

Вот он какой, мой синеглазик! — радовалась Маша. — А говорили, что сорняк, пустая трава…

* * *

Есть у Маши двоюродный брат, Сережа. Они ровесники. Он каждое лето тоже проводит в Больших Ключах, у бабушки Фроси. Меня всегда удивляет, как быстро Сережа находит общий язык с природой. Он, выражаясь высоким слогом, не созерцает окружающее, а живет среди всех этих ветел, ромашек и стрекочущих кузнечиков, как равный среди равных. Сережа охотно делится со мной и Машей своими знаниями: учит ловить на удочку юрких верхоплавок, отыскивать на лугу и вдоль канав шампиньоны.

Как-то мы поймали с ним черного, словно отполированного до блеска, скарабея.

— Подарим его Маше, — сказал он.

— Зачем? Ведь она боится жуков.

— Пусть привыкает. Жук этот совсем не кусачий, добрый, хоть и большой. Вот комары, — продолжал он, — маленькие, а злые… Интересно, а слон добрый? Ведь он во-он какой большой, я видел по телевизору.

В другой раз мы с ним решили подсчитать, сколько возле бабушкиного дома растет разных трав. Причем — не сходя с места. Насчитали что-то более тридцати. Крапива, полынь, череда, пустырник, чернобыл, луговая герань, подорожник, мелкая зеленая травка, которую в деревне зовут гусиной, и много других больших и малых трав, названий которых ни он, ни я не знали.

Чаще других на глаза нам попадались одуванчики. Они цветут прямо во дворе, возле изгороди палисадника, золотым кольцом окружают сарай, а самые отчаянные из них ухитрились даже расцвести на старой соломенной крыше. Кстати, в городе я не раз видел, как одуванчики, пробиваясь к солнцу, вспучивали на дорогах асфальт.

Удивительная жизнестойкость у этого немудреного цветка! Не у людей ли учился он? А может быть, люди у него… В природе ведь все взаимосвязано.

ДОМ С РАЗНОЦВЕТНЫМИ ОКНАМИ

Как из рассохшейся

Кадушки,

Из пруда вырвались

Ручьи.

На тополиные

Верхушки

Расселись табором

Грачи.

Какие каркают

Нестройно,

Какие с важностью

Молчат:

Ведь впереди у них

Постройка

Домов

Для маленьких грачат.

Построил Сережа дом. Все пошло в дело — кусок бересты, обрывок газеты, стекляшки от разбитых бутылок. А вместо трубы поставил яичную скорлупу. Маша, конечно, ему помогала. Дом стоял у самой дороги и ярко сиял разноцветными окнами. А ребята прыгали вокруг и хлопали в ладоши:

Бим-бом, тили-бом,

Ах, какой красивый дом!

Весь день они не расставались со своим домом. Ушли только к вечеру, когда стемнело. Нужно было ужинать и спать.

— Как-то там наш дом, — уже засыпая, пробормотал Сережка. — Жалко, если раздавят, ведь он такой маленький…

— Не раздавят, — успокаивала его Маша. — К утру он подрастет, совсем большой станет.

И Сережке сквозь сон показалось, что Маша соскользнула с постели, сунула ноги в бабушкины сапоги и тихо исчезла за дверью.

А дом в это время встречал первую в своей жизни ночь. Маленький, не больше рукавицы, он прижался к земле и смотрел в темноту. Мимо пробежала собака. Ворочался, вылезая из крапивы, ветер. Где-то сердито фыркал грузовик. Дом поежился и еще плотнее прижался к земле.

— Как плохо быть маленьким! — сказал он сам себе.

Впереди зашуршало. Прямо на него шли два больших сапога.

«Неужели они не свернут в сторону?» — подумал дом и хотел зажмуриться. Но сапоги остановились возле него, и над домом склонилось Машино лицо.

— Страшно тебе одному? — шепотом спросила она. — Не бойся, я подарю тебе песенку. Волшебную, не простую.

И Маша, прижавшись губами к его слуховому окошку, стала тихонько напевать. Через минуту она убежала. А дом приободрился, крепче уперся в землю, сдвинул набекрень берестяную крышу и тоненько запел Машину волшебную песенку.