Теперь перед ними была проблема: куда идти сначала? По адресу, который был у Юхана от отца, или в советское посольство? Юхан хотел искать родственника, Колотай доказывал, что нужно идти в посольство. Хорошо, что они не знали много общих слов и потому говорили коротко, дополняя их жестами, и в итоге решили проблему за несколько минут: искать посольство. В случае, если они попадут в руки полиции, будет проще доказать, что они перебежчики из Финляндии: один из них финн, а второй — бывший русский пленный.

Спросили у одного человека, у другого, где здесь советское посольство, но никто Юхану не мог назвать его адрес или хотя бы улицу. Тогда решили спросить у полисмена, который встретился им на тротуаре. Тот выслушал Юхана, что–то решил и жестом пригласил их идти за ним. Вскоре они оказались перед невысоким кирпичным домом с большой вывеской «Polis», благодаря которой каждому становилось понятно, что здесь размещается полиция. Полицейский привел их в большое служебное помещение, в котором никого не было, а сам исчез на несколько минут и возвратился со вторым, видимо, хозяином этого помещения — в мундире с погонами, с нашивками на воротнике, подпоясанный широким ремнем с портупеей. Он был без шапки, светловолосый, с большими залысинами, с большим горбатым носом, ну хоть рисуй с него викинга какого–нибудь. Начальник сел за просторный канцелярский стол, заставленный атрибутами чиновничьей власти, начиная от массивного чернильного прибора и заканчивая старомодным телефоном, где трубка лежала на высокой ножке–подставке.

Начальник пригласил парней сесть, внимательно их осмотрел и начал что–то спрашивать. Отвечал один Юхан, Колотай молчал как рыба, только вслушивался в разговор, ловил знакомые фамилии: Юхана, свою. Юхан вводил начальника в курс: почему они здесь оказались и кто они, показал свои документы, бумагу на пленного Колотая. Говорили долго, даже спорили, и Колотаю уже начало становиться страшно, что отсюда они так просто не выкрутятся. Наконец тот посмотрел в какой–то справочник, снял трубку и набрал номер. Сразу спросил кого–то там, подождал и стал говорить, как будто докладывал, потом долго слушал, снова долго говорил, словно доказывал, назвал их фамилии, вставляя Колотаю букву «н». Это может даже и хорошо, будет большая заинтересованность, — подумал Колотай. Но еще вопрос, кому или куда он звонил? А что, если своему высшему начальству?

Наконец начальник положил трубку, спросил что–то у Юхана, и Юхан сказал Колотаю, чтобы он произнес по–русски хотя бы несколько фраз. Что ему сказать? Что–нибудь о себе. И он начал:

— Моя фамилия Колотай, я русский пленный, финны взяли меня в бою… Нашу бригаду всю разбили, больше тысячи человек… Меня взял к себе на работу финн Якоб Хапайнен…

— Ман канн интэ тру дэ, — перебил его начальник. — Бра, — и он махнул рукой: чего тут долго разбираться? — означал его жест.

Он еще поговорил с Юханом, они как будто приходили к согласию, начальник стал мягче и снова сказал «бра». По всему видно, что он понимал русский язык, но не хотел показывать этого Юхану. На миг он задумался, опять посмотрел в справочник и снова набрал номер телефона, сказал «гуд даг», что Колотай понял как «добрый день», и начал что–то объяснять своему абоненту, снова называл их фамилии, слушал ответ. Видимо, согласовывал ситуацию: как и что делать с этими перебежчиками. В конце сказал «хэй» и повесил трубку.

Полицейский, который находился все это время в кабинете, встал, ожидая команды своего начальника. Тот что–то коротко ему сказал, и полицейский обратился к Юхану и Колотаю со словом, которое понял только Юхан, но, видимо, оно означало «пошли».

Куда «пошли», Колотай не знал, хоть по спокойному лицу Юхана он понял, что их ведут куда надо: до него дошло, что полицейский начальник пару раз произносил слово «амбасада», — по–видимому, это и есть посольство. Так выходит, что они идут в посольство? Если бы так…

Полицейский что–то говорит Юхану, они идут по улице дальше и дальше, потом сворачивают налево, здесь начинается вроде бы окраина города, еще один поворот — уже направо — и выходят к небольшому особняку, огражденному проволочной сеткой высотой в человеческий рост, а возле входа во двор стоит полосатая будка, из нее выходит постовой в длинном тулупе и преграждает путь полицейскому и двум рослым парням.

Полицейский объясняет, что им нужно зайти в советское посольство по очень важному делу, так показалось Колотаю, когда слушал объяснение, и постовой без лишних слов нажимает какую–то кнопку на проходной, ожидает, ждут и они все: кто же выйдет? Вскоре из дверей особняка выходит среднего роста молодой человек в синем костюме, без пальто и шапки, хотя на улице мороз, наверное, ниже двадцати градусов, не спеша подходит к ним, говорит «гуд даг», останавливается взглядом на гражданских — они его интересуют больше, и спрашивает:

— Вы Хапайнен и Колонтай?

— Да, это мы, — за двоих с радостью отвечает Колотай, сразу уловив букву «н» в своей фамилии, но не стал указывать посольскому работнику на его ошибку. — Он Хапайнен, а я Колотай, бывший пленный… — и сразу отругал себя, что сказал два последних слова, будто его кто–то за язык тянул!

Дипломат не придал этому никакого значения, обратился к полицейскому по–шведски, тот кивнул, а парням сказал «пошли», и они направились в здание. Шли по чисто выметенной дорожке из цветной квадратной плитки, поднялись на крыльцо со ступеньками, с балясинами по бокам, прошли массивную, наверное, дубовую, дверь, которая сама закрылась за ними, и оказались в вестибюле, из которого можно было попасть в комнаты направо и налево. Здесь было тепло, особенно после улицы, мороза. На подставках по краям вестибюля стояли цветы, преимущественно незнакомые, разве что за исключением фикуса с блестящими твердыми листьями.

Дипломат велел парням подождать, можно даже посидеть на черном диване — показал он рукой — просмотреть газеты, журналы, которые лежат на низком круглом столике здесь же, у дивана. Сам он пошел по коридору и исчез где–то в одной из комнат.

Колотай взял первую сверху газету. Это были «Известия», понедельник, 22 января 1940 года. Вся газета была заполнена материалами об успехах Советского Союза, его хозяйства, его системы, несколько колонок занимал список организаций и учреждений, которые слали свои поздравления вождю народов Иосифу Сталину в связи с недавним его шестидесятилетием. Много материалов было о Челюскинской эпопее, о спасении героического экипажа ледокола. И, наконец, — большой очерк Бориса Агапова «Семеро» про экипаж одного танка, отличившийся в войне с белофиннами.

Колотай невольно зачитался: «…Они шли в полумраке короткого дня и в долгие ночи всегда впереди, как щит перед пехотой. Они посылали огонь, взрывая доты, и проходили сквозь препятствия такие, что, вероятно, сами конструктора их машин поразились бы непредвиденным возможностям своих творений. Их орудия стреляли без промаха. Их пулеметы валили наземь «кукушек» — белофинских стрелков, забирающихся на деревья…»

Дочитать он не успел — по коридору шли двое: тот самый дипломат и среднего роста женщина в черной одежде — юбка и пиджак, как у мужчины, только на шее у нее был бордовый длинный шарф, заброшенный одним концом назад. Волосы ее уже отсвечивали сединой, были уложены вокруг головы мягким полукругом, как венком, а лицо имело приятный, но усталый вид.

Когда дипломаты приблизились к дивану, парни встали. Колотай уловил едва заметный тонкий запах парфюмерии, но совсем незнакомый, по–видимому, местный, шведский.

— Кто тут из вас Коллонтай? — спросила женщина и тут же опередила ответ: — Не отвечайте, я скажу сама.

Она осмотрела с ног до головы сначала Юхана, потом Колотая, но не спешила делать вывод, а вернулась еще раз к Юхану, а потом к Колотаю, и твердо сказала, указав на него:

— Это ты, дорогой мой однофамилец, — и подала руку, не по–женски крепко пожала. — Как же ты здесь очутился, дорогой мой земляк? Каким ветром тебя сюда занесло?

Колотай был словно в трансе, боялся, как бы не потерять сознание или не расплакаться, не броситься обнимать эту женщину, которую он уже узнал: это она, дипломатка, бывшая жена военмора Дыбенко, которого…