— Обнищал казак, и жрать нечего. По весне кору глодаем, как зайцы. Ветки черемухи завариваем, чтоб от цинги не подохнуть. А приказчики жирок нагуливают, с чужими бабами спят. Амбары тайные по рекам завели, рухлядью набили. Вконец обнищал казак, нет больше терпения…

— И девку дадим!

Губы Мартиниана приоткрылись в улыбке: зелен еще Иван, на все глядит по-молодому. А вот в молчании Шибанова и Березина такое скрыто, что и предугадать трудно.

— Молитесь, и бог поможет вам, — сказал Мартиниан, оглядывая казаков. — Помните: невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, чрез кого они приходят. Если согрешит против тебя брат твой, выговори ему все, и если он покается, прости его.

— Они не покаются, — осторожно возразил Данила.

Мартиниан вновь сказал:

— Помните: те, кто, не имея закона, согрешили, вне закона и погибнут, а те, которые под законом согрешили, по закону осудятся. Не предавайтесь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти…

— А они как, им можно? — спросил осевшим от волнения голосом Козыревский.

— Помните, — ровным голосом продолжал Мартиниан, — начальник есть божий слуга, тебе на добро. Если делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч, он слуга божий, отмститель в наказание делающему зло.

«Я предостерег их, — думал Мартиниан, — и да станут они на путь верный, и не прольется кровь».

И не прольется кровь…

Прольется кровь…

Кровь…

— Не отступить ли нам, не принять ли нам покаяние? — спрашивал назавтра Козыревский Данилу. — Слова Мартиниана вещие.

— Старый он хрен! Он всего боится: и нас, и приказчиков, и воеводу. И жаден. Ты что думаешь, откажется от шубы с плеча Атласова? Да он в жизни такой не нашивал. Ты не заметил, как руки у него дрогнули, будто мы сейчас шубу кинем ему? Все примечай, Иван, и в природе, и в людях. Примечай!

— Он говорил об отмстителе…

— Отмститель сыщется, да и мы не лыком шиты. Господь за нас… Теперь в Нижний надо. Согласился бы только Ярыгин…

— Припугнем… — уверенно сказал Козыревский.

— Ну, Иван… Это Ярыгина-от припугнуть? Да он в бараний рог кого угодно скрутит. Его сам Атласов не осилил. Ярыгин силу уважает… Предупреди Шибанова и Березина. И потопали потихоньку к Федьке Ярыгину.

— Не верю ему… Вот те крест, не верю, — заговорил горячо Козыревский. — Дядь Данила, предаст Федька нас.

— Ну, твое дело молчать тогда. Федор юлить не станет.

— Мешать не стану, — с остановками, взвешивая каждое слово, говорил Федор Ярыгин. Они сидели за столом в избе заказчика. Печь дымила, изба была плохо протоплена, поэтому Ярыгин был не в духе, кутался в длинный овчинный тулуп. — Мешать не стану, но и совать голову в петлю не собираюсь.

— Так-так, — протянул Березин, — себя жалеешь, а мы хоть пропадай? Сам же лямку тянул, знаешь, почем фунт лиха… А теперь норовишь в сторону увильнуть?

— Не кричи, Харитон, и у стен уши есть, — тронул его за руку Данила. — Федор, ты можешь своих казаков послать… ну хоть на Палан-реку к Кецайке?

— К Кецайке могу… — согласился охотно Ярыгин, но тут же скривил рот. — А мне самому на небо вознестись?

— Спишь — меньше грешишь, — нашелся Данила.

— Без казаков не наспишься. За острогом гляди да гляди… Нет, к Кецайке пошлю малую толику. Не удержу острог иначе.

— Тебе виднее, Федор, — сказал Данила, успокаивая Ярыгина. — Как Атласов? Не буйствует?

— С женкой, Степанидкой, старикует. Как встретит, кричит во все горло, что, мол, Федьку, зад как подушка, с места не сдвинешь, — ответил беззлобно Ярыгин, и было видно, что он к Атласову привык и что Атласовы соленые шутки давно превратились в обыденность.

— Черного кобеля не отмоешь добела, — подал голос молчавший до сих пор Козыревский.

— Не надорви пупок. — Ярыгин сбросил тулуп. — Ты против Атласова щенок!

— А ты это видел? — Козыревский поддернул рукава, и на запястьях четко обозначились потемневшие от смыков следы. — Его, его! Навеки запомню! — Он уже кричал, и Данила с Березиным вынуждены были придавить его за плечи, удерживая на лавке.

— Атласов хоть и отставленный, а приказной и вдобавок казачий голова, как известно тебе, вьюнош, — наставительно выговорил Ярыгин.

— Не много ли их на нашей шее — Чириков, Миронов и Атласов? — подоспел на помощь Козыревскому Березин.

Ярыгин знал, что в Нижнем остроге нет-нет да кто-нибудь из казаков исподволь начинает заводить разговоры, какие сейчас слышал от Березина. Он корил себя за опрометчивые слова «мешать не буду». Чириков и Миронов-Липин для Камчатки люди бесполезные. И если с ними решил посчитаться Данила с товарищами, он, Ярыгин, глаза закроет. Но Атласов… Неужели он, охраняемый государевым словом, должен разделить участь Чирикова и Миронова-Липина? Однако если встать на пути разгневанных казаков, то и сам не убережешься. Он знал, какой силы эта волна.

— …а прощение заслужим, — услышал он будто издали голос Данилы, — на морские острова пойдем, Апонское государство разведаем. — И, накидывая тулуп на озябшие плечи, согласился устало: — Ладно.

Петра I всегда занимала мысль о восточных землях. Весть о присоединении в 1697 году Камчадалии к Российской державе и встреча с индейцем Денбеем в 1702 году в селе Преображенском — все это заставило Андрея Виниуса, главу Сибирского приказа, от имени Петра I предписать якутскому воеводе подыскать для службы в дальних землях «охочим людей» для проведения торгового пути в Апонию через острова, которые были известны русским еще в 1667 году (индеец Денбей оказался после длительных расспросов и тщательных уточнений апонцем). Поэтому Петр I так подробно выспросил Денбея о Апонии, и Денбей отвечал охотно, и парь, хотя и увлекаемый делами Балтики, повелел Восток России укреплять. В 1710 году Дорофей Траурнихт, якутский воевода, получил распоряжение «против Камчатской земли островы проведывать с великим прилежным радением».

Даже военные действия не могли оторвать Петра I от мысли: каково на Востоке? Царь был рад победе над Выборгом, когда город стал, по его словам, «крепкою подушкою Петербургу». Но радость сменилась тревогой: Турция была настроена по-боевому и, видимо решив, что ее силы настолько велики, что способны укротить «Урусов», объявила России войну. Ладно бы только турки, с янычарами султана русские воины старые знакомые, не раз сходились рать на рать, и русские частенько брали верх, но что затеяла Англия… Петру докладывали: в стране туманного Альбиона, в Тауэре, заволновались. Победы русского войска и флота были настолько значительны, что шведы, как ни печально, лишились Балтики. И поэтому в год взятия Выборга, боясь, что русские барабаны всполошат население шведских владений на севере Германии — Померании, Шлезвига, Бремена, Вердена, — Англия, Голландия, император Германии подписали соглашение: северогерманские провинции Швеции сохраняют нейтралитет в войне доблестного Карла против России и ее союзников — Дании, Саксонии и Польши.

Вновь под стягами Карла стояли войска, но сам император не мог еще оторваться от мягких подушек в султанском дворце в Константинополе, млел от восточных сладостей и красавиц. Решилось все в одну ночь. Карл сказал: «С богом!» — и отправил тонна к попеку. Его маршалы, прочитав донесение, сказали облегченно: «С богом!», и полки шведов вступили в Померанию.

— Александр, за дело, — приказал Петр, и войско Меншикова без промедления, не отрываясь от обозов, под песни запевал, тоже перешло границу Померании.

Петр воевал второе десятилетие. Европа жила лагерем.

И все же: каково на Северо-Востоке России?

Зима уходящего 1710 года свела всех приказчиков в Нижнем остроге. Владимир Атласов жил в нем с 1707 года, отторгнутый от власти, но с верой, что на приказ его все равно призовут (он выжидал терпеливо, исподволь прощупывал настроение казаков и был рад, что и Чириков, и Миронов-Липин не снискали их преданности, что настанет момент, когда казаки придут к нему с челобитной вернуться в Верхний острог; и он, Атласов, вернется, и пусть тогда кто-нибудь воспротивится, пусть встанет поперек его дороги — хоть Анциферов, хоть его выкормыш Козыревский-меньшой, он потребует их голов, и ему не откажут).