Перед сном Козыревский вышел из юрты. Неподалеку горел костер, и была слышна неторопливая речь казаков.

— Помните о Даниле, — сказал им Козыревский.

— Да уж не забываем, — отвечали они. — А пошто Санима боится курилов?

— Санима испугался, ежли мы не отыщем Апонское государство, то оставим его на Шумшу…

— На нашем острове Саниме бояться нечего, — засмеялись казаки. — Сюда бы Данилу! Порадовался бы! И товарищей наших — Гришку с Харитоном.

— Их забудьте, — недовольно сказал Козыревский. — Они преступники.

— Как!.. — вырвалось у них, но Козыревский не дал им говорить дальше.

— Забудьте их навсегда, если хотите, чтоб головы не отлетели. — Это было сказано мрачно, и внутри у всех осел холодок.

И Харитон Березин, и Гришка Шибанов — головы отчаянные. Их все звали братьями, хотя у каждого свой корень. Они часто ругались между собой, но как-то незлобиво, жалея друг друга. За душой у них ни гроша. Как-то Шибанов рассказывал: сидит он, мол, у порога своей избы и видит, как по пыльной дороге нужда бредет и брюхо волочит, вот-вот ощенится. Ну, думает, не миновать гостя. Ан нет, постояла нужда, постояла и повернула к Березину Харитоше и у него ощенилась. А все потому, что у Харитоши дудка была… Каждый приказчик помыкал ими как хотел, будто они были отданы им в слуги. Их посылали в такие глухие острожки, куда боялись идти другие. Они всегда возвращались с ясаком. И если других приказчики и похваливали, то ими всегда были недовольны: в казацкой службе наскрести всякого такого можно сколь угодно, придраться к человеку, опорочить его — ума большого не надо, тем более, ежели ты при власти. Зачем приказчик Чириков отобрал бабу у Шибанова? Сказать, красива, не скажешь. Но Шибанов привез ее себе. Он Харитона просил и Данилу тоже просил заступиться. Не помогло. «А баба у меня, — говорил Шибанов, — ох, мужики, завидная баба». Лучше бы не хвалился, беду накаркал на свою голову.

На приказчиков рука у них легка.

«И Волотька Атласов душегуб, как все они душегубы», — говорили Харитон и Григорий, соглашаясь везти подложное письмо Атласову.

Они увидели Атласова на лавке: атаман спал. В избе было жарко протоплено, с мороза от дыма щипало глаза. «Кого там принесло?» Атласов всегда спал чутко, поэтому они и глазом не успели моргнуть, а он стоял перед ними, в белой рубахе, босой. Они никогда не видели Атласова таким, поэтому замялись. Серебряный крест на Атласовой груди тускнел, и Харитон помимо своей воли перекрестился; за ним последовал и Григорий.

«Зачем пожаловали, служивые?» — спросил Атласов.

Григорий вытащил из-за пазухи свиток.

«Письмо».

Атласов выхватил его из рук и, щурясь, склонился над чадящим жирником, пытаясь прочесть первые слова. Буквы расплывались у него в глазах. Он поднял голову, чтобы спросить, о чем говорится в письме, и увидел в руке Шибанова нож.

«Шутишь!» — воскликнул он и попятился, прикрываясь правой рукой.

Если бы Атласов успел сбить жирник, никакая сила не сладила бы с ним. Шибанов медлить не стал. С Атласовым было покончено в одночасье.

Когда завыла Степанида, ей пригрозили. Она смолкла.

Анциферов перекрыл все пути из Верхнего острога в Нижний, боялся, чтобы кто-нибудь не опередил его с вестью, что с приказчиками покончено (наверно, Худяк его перепугал), и, развернув знамя, под гиканье казаков ворвался в Нижний. Часовые отсутствовали. Ярыгин заперся, будто не он хозяин в остроге. Казаки, кто был с Анциферовым и Козыревским, звали всех под свое знамя, однако многие не соглашались, и среди отступников был Мармон. (Когда Василий Колесов спросил у Ярыгина, что же ты, Федька, глазами моргал, почему Анциферову партию не разогнал, хотя сил у тебя было предостаточно, и разрешил присягание Анциферову, тот отмолчится. И это послужит причиной, что Ярыгина с Камчатки отошлют в Якутск. А вместо Ярыгина засядет в остроге Мармон, главный шептун и блюдолиз. Ох как не любят его казаки! Гнилой человечишко, а судьбой Нижнего острога вершит…)

В Верхнем остроге у Анциферова сторонников оказалось больше, они-то и крикнули Анциферова пятидесятником, а Козыревского есаулом.

Козыревский пристроился у костра. Звездное небо холодело над ним. Караульные молча потеснились. Он долго глядел на огонь. Изредка кто-нибудь поднимался и брал сушняк, сложенный невдалеке. Сушняк трещал, искры снопом бросались вверх, к небу, но гасли. Так они и просидели в молчании до утра. Лишь на короткое время Козыревский провалился в забытье. Ему приснились черные щенята в луже крови: слепые, они ползали, а их давила нога. Он хотел поднять голову и посмотреть, кто их давит, но голова не подчинялась ему, и он, отталкивая ногу, сумел выхватить одного щенка. Щенок уместился у него на ладони и лизнул теплым маленьким языком.

— Поймали!

Козыревский проснулся от этого истошного вопля, посмотрел себе на руку. Щенка не было. Жаль. Он увидел другое. Караульные еле сдерживали мужика, заломив ему за спину руки.

— Зовите Саниму! — крикнул Козыревский, когда мужика, подталкивая, привели к костру. Козыревский обсмотрел мужика. Его борода напоминала наши российские, токмо подлиннее. Он был темен кожей, не раскос, роста среднего. Одежда у него была крапивная, а камлейка из рыбьих шкур. По виду — курил, айн.

— Откуда? — спросил Козыревский, тревожась и поглядывая на Саниму, ожидая, что тот будет толмачить.

Айн, увидав Саниму, сказал несколько слов. Санима весь подобрался. Козыревский почувствовал, что ежли им остаться с глазу на глаз, не миновать мордобоя.

— Лается? — спросил он Саниму.

— Он хочет убить меня, — вполголоса, подрагивая телом, ответил Санима.

Козыревский знаком отпустил Саниму в юрту, и Санима благодарно улыбнулся. Айн проводил Саниму косым взглядом. Иван Петрович спросил миролюбиво, откуда айн и пошто прятался. С большого острова он, Парамушира. А прятался от испуга: рыжебородых людей он видел впервые. Ласкою и приветом Иван Петрович уговорил его не бояться казаков. Он разрешил ему вернуться на Парамушир. Они дружески расстались.

Казаков не покидало сомнение, что Иван Петрович поторопился, что айн курил неспроста елозил у юрт Чепатуя.

Но почему Санима сказал, что курил захотел его убить? Козыревский даже ухом не повел, когда ему было объявлено о намерении курила. Он токмо предупредил казаков, что их головы на безмене вряд ли перетянут голову Санимы. Кто сказал, что продавец цены с собой не возит?

Иван Петрович много писал. В такие часы никто не смел ему мешать: он зверел, ломал в ярости перья, грозил иссечь любого, кто будет приставать к нему. Казаки прощали ему эту блажь. Кто не связан с пером и бумагой, тот никогда не поймет, что такое тишина…

Тревога не покидала казаков. Айн… Санима… что могло связать их? Когда скрестились их стежки-дорожки?

Все разрешилось, когда к Козыревскому робко приблизилась печальная Каяпикайну. Айн был лазутчиком, и она хочет предупредить его об этом. Если бы он подстерег Саниму одного, то убил бы его, потому что Санима должен знать язык гых-курилов, которые живут далеко-далеко отсюда, на Итурупе. А где далеко, Каяпикайну не могла объяснить. Она только улыбалась беспомощно, когда Козыревский разгадывал ее слова…

Вскоре казаки покинули острожек Чепатуя. Молочно-тих перелив между Шумшу и Парамуширом. Ныряют серые бакланы. Уходят надолго под воду косатки. Плывет на спине калан. Огромные жирные чайки, раздирая тишину пронзительным жадным криком, кружат над косяками рыбы. Вода усеяна утками. Длинные водоросли сплетены в плоты.

Казацкие суда вгреблись в залив, удобный для отстоя. Мелкокаменистый берег переходил в зеленую пологую сопку. А за сопкой — горы, в снегу и облаках. Парамушир мрачен. Слева стоянку прикрывает выступ скалы. «Удобно для поста», — отметил сразу же Козыревский.

Он шел по отвесному берегу: в глубь острова его не пускало зеленое болото. За болотом высились черно-синие горы, они пронзали облака. Из-за облаков выплывали тяжелые черные орлы, и казалось, что они выбрали его жертвой. И он поневоле сгибался. Орлы падали вниз, и тогда он слышал шум борьбы. Орлы тяжело поднимались с добычей в небо и исчезали в облаках. Горы представлялись ему владениями сатаны, мрачными и неприступными, и черные орлы были духом этих гор. Он дошел до речки, неширокой, но бурной, которая преграждала ему путь, и остановился в задумчивости, разглядывая прозрачную воду: надо было перебраться на другой берег, но справа — обрыв, слева — болото. Неожиданно снизу по ногам его ударила невидимая сила. Вода в речке потемнела — со дна забили струи, закручивая песок. Он замотал ошалело головой, стараясь избавиться от испуга. Дно речки стало медленно опускаться. В глазах помутилось: он увидел водоворот, будто там, в глуби, кто-то захотел пить и жадно потянул — уф! Земля под ногами качнулась. В страхе он упал на траву, она приняла его равнодушно. Он зарылся лицом в траву и почувствовал горьковато-прелый вкус земли.