В сопровождении помощников вошел Р. А. Руденко и, обменявшись рукопожатиями с коллегами — представителями союзных держав, сел за большой стол, стоявший справа от судей. Столы, стоявшие параллельно с судейскими, только на несколько ступенек ниже, заняли секретари и стенографистки. Дальше произошло все как в любых других судах. Раздалось громкое «Суд идет!», и все почтительно встали... Сколько раз приходилось мне вот так же вытягиваться в ожидании появления судей, но никогда я не чувствовал такой торжественности момента, как в эту минуту.

Судьи США, Великобритании и Франции были одеты в такие же мантии, как и адвокаты, а советские — в военную форму. Еще в Берлине мне стало известно об остром и нелегком споре, возникшем на организационном заседании Международного трибунала. Британские юристы предложили, чтобы все члены суда, независимо от национальных традиций, были одеты в мантии. Их поддержали американские и французские судьи. Против выступила советская сторона. Наши судьи сослались на то, что не только в современной, советской, но и в старой русской армии военные юристы всегда исполняли свои обязанности, одетые в соответствующую их чину и званию военную форму. Возражения советской стороны в конце концов были учтены.

...Восемь представителей четырех держав заняли места за судебным столом — по два от каждой страны.

Пока суд выполнял какие-то процессуальные формальности, я наблюдал в бинокль за подсудимыми. До этой минуты они представлялись мне со звериными, свирепыми взглядами и чуть ли не с клыками... Но на скамье подсудимых сидели люди как люди, некоторые имели даже довольно интеллигентный, приличный вид. Иных можно было принять за коммерсантов или коммивояжеров. Но это были волки в овечьих шкурах. И в этом я убедился, как только начался допрос Иохима фон Риббентропа, [195] бывшего уполномоченного фашистской партии по вопросам внешней политики, министра иностранных дел третьего рейха, генерала войск СС. О коварстве этого гитлеровского «сверхдипломата» мир был достаточно наслышан. В политическом планировании подготавливаемых разбойничьих набегов на чужие земли Гитлер давал ему самые ответственные поручения. Пожалуй, трудно сыскать в истории второго такого мастера по лжи и вероломству. В дни катастрофы рейха смертельно перепуганный Риббентроп панически бежал в Гамбург. Он как министр иностранных дел отлично знал Заявление Советского правительства об ответственности нацистских руководителей за их злодеяния и боялся справедливого возмездия. Под чужой фамилией Риббентроп снял крошечную бедную комнатку на пятом этаже дома, где ютились мелкие чиновники. Напялив на себя старомодный черный сюртук, черные очки и шляпу, он был уверен, что его никто не узнает, а если и узнает — не выдаст. Риббентроп еще верил в преданность немцев нацизму. Но о «человеке в черном», как только его опознали, немедленно было сообщено в британскую военную комендатуру. 14 июня на рассвете он был схвачен в своей постели. При аресте в его чемодане обнаружили несколько сот тысяч марок и три письма: лично фельдмаршалу Монтгомери, Идену и Черчиллю. Риббентроп надеялся предательством и услужничеством спасти свою шкуру.

...Два американских солдата подвели Риббентропа к судебному пульту. Худощавый, остролицый, он тоскливо смотрел на судей. На нем серый, в крупную полоску, костюм, на белой рубахе аккуратно повязанный галстук.

— Подсудимый, — слышится голос главного судьи, — желаете ли вы дать показания в качестве свидетеля по вашему делу?

Риббентроп, угодливо склонив голову, почтительно ответил:

— Да, конечно...

Меня удивила форма обращения судьи. Почему подсудимый будет давать показания о своих преступлениях как свидетель? Только потом я узнал, что по этому поводу в ходе подготовки процесса между советскими и союзными юристами происходила немалая перепалка. Наше законодательство всегда делало различие между подсудимым и свидетелем. В американском и британском законодательстве такого различия нет, и когда подсудимый дает показания, [196] он выступает в качестве свидетеля. Советские судьи не могли согласиться с тем, чтобы таких матерых бандитов, какие сидели на скамье подсудимых, именовали свидетелями... После долгих дебатов было принято компромиссное решение. Суд к подсудимым обращался по следующей форме: «Подсудимый, желаете ли вы дать показания в качестве свидетеля по вашему делу?»

Несколько удивило меня и другое. В советской судебной практике допрос подсудимых и свидетелей обычно начинает суд, а после — обвинитель, эксперт, адвокат и другие. Здесь же судья без промедления передал допрос Риббентропа заместителю главного обвинителя от Великобритании Дэвиду Максуэллу Файфу. Судьи же в ходе допроса только уточняли некоторые обстоятельства.

Накануне, когда мы расставались с Шейниным, он сказал:

— Считайте, что вам повезло, — завтра вы услышите одного из наиболее острых обвинителей, мастера допроса Файфа. Он будет допрашивать Риббентропа...

Действительно, мне повезло: как-никак скрестили оружие королевский адвокат, один из популярнейших британских юристов, член парламента, и бывший министр иностранных дел третьего рейха, о котором шла молва как о блестящем ораторе, умеющем покорять слушателей, обладающем отличной памятью и якобы немалой эрудицией...

Максуэлл Файф начал допрос издалека. Он поинтересовался, знаком ли подсудимый с пактом Келлога, как к к нему относился и осуществлял ли ту часть пакта, которая требовала отказа от войны. Затем перешел к обстоятельствам захвата Австрии, Чехословакии, Польши. Риббентроп отвечал сдержанно, корректно, отделываясь односложными фразами: «да», «нет», «не знаю», «не знал».

Шли часы, один перерыв сменялся другим, а допрос Риббентропа продолжался. Нелегко было обвинителю — перед ним стоял опытный полемист и профессиональный лгун. Пока шел вопрос о захвате Австрии и особенно Чехословакии, обе стороны наносили друг другу обоюдоострые удары. Были моменты, когда, казалось, Риббентроп безнадежно загнан в угол, окончательно изобличен во лжи, но подсудимый, извлекая из памяти новые события и факты, увертывался, прикрываясь новой ложью. [197]

Вероятно, в этот день Максуэлл Файф не раз про себя чертыхнулся, вспоминая «миротворцев» Чемберлена и Даладье, которые помогли Гитлеру, а значит, и Риббентропу состряпать позорное Мюнхенское соглашение, ставшее прологом к мировой войне. За него со всей силой и цеплялся Риббентроп: в чем, мол, вы меня обвиняете, если сами западные державы, в том числе и Британия, санкционировали Мюнхенским соглашением захват Чехословакии?

Во второй половине дня наступление обвинителя стало неотразимым. Он предъявлял суду одно за другим доказательства, искусно разрушал хитро сплетенную ложь подсудимого, и в конце концов Риббентроп, опустив голову и помрачнев, все чаще и чаще стал отвечать: «Вероятно, так», «Да, это верно, я знал», «Это, кажется мне, правильно».

— Вы настаивали на том, чтобы Япония вступила в войну еще в марте 1941 года? — спросил обвинитель.

— Да, это, очевидно, правильно... — ответил Риббентроп.

Окончательно Риббентроп был сражен на следующий день на допросе, проведенном Р. А. Руденко, главным советским обвинителем.

Схватка Максуэлла Файфа была красивой, эмоциональной, разящей подсудимого. И все же мне больше пришелся по душе допрос Руденко. Основной линией защиты Риббентропа была попытка поставить себя вне политических планов гитлеровской агрессии, свалить все на Гитлера и его генералов. Риббентроп даже пытался доказать, что он был не только противником войны, но и активным сторонником мира... Отвечая Максуэллу Файфу, он даже заявил, что, мол, делал все до самого последнего дня, до Перл-Харбора, для того чтобы Америка не вступала в войну. То же он говорил о войне с Францией и даже с Советским Союзом.

Р. А. Руденко шаг за шагом разоблачал эту ложь, заставляя Риббентропа признаваться в обратном. Обвинитель настойчиво и умело восстанавливал обстановку и события, предшествующие войне, и каждый раз уточнял место и роль подсудимого. Там, где Риббентроп заявлял, что он «не помнит, не знает», Руденко зачитывал документы, показания свидетелей, и подсудимый в конце концов соглашался: «Да, это было так». [198]

Особенно мне врезался в память эпизод, связанный с втягиванием в войну с Советским Союзом участницы оси Берлин — Рим — Токио Японии. Когда Руденко стал уточнять, как гитлеровцы толкали Японию на то, чтобы она скорее начала военные действия против Советского Союза, и какую позицию в этом вопросе занял Риббентроп, последний чуть ли не с возмущением заявил, что он стоял далеко в стороне от подобных дел. И тогда Руденко, обращаясь к подсудимому, сказал:

— Я просил бы вас ознакомиться с телеграммой от 10 июля 1941 года германскому послу в Токио. Мы предъявляем этот документ под номером СССР-446. Вы должны помнить эту телеграмму. Я оглашаю ее: «Я прошу вас всеми находящимися в нашем распоряжении средствами повлиять на Мацуоку, чтобы как можно быстрее Япония вступила в войну с Россией. Чем быстрее произойдет это, тем лучше. Конечной целью должно оставаться и в дальнейшем то, что Япония и мы перед наступлением зимы протянем друг другу руки на сибирской железной дороге. С крахом России позиции держав оси будут настолько гигантскими, что вопрос краха Англии или полного уничтожения английских островов будет являться только вопросом времени. Риббентроп».

Закончив читать, Руденко спросил:

— Это была ваша позиция как министра иностранных дел?

— Да, — ответил Риббентроп.