— Вашими земляками?

— Разве вы не знаете, кто такие власовцы?

— Знаю-знаю, но они ныне, как у вас говорят, ниже травы, тише воды...

Я рассказал о сегодняшней угрозе. Фиш встревожился и приказал сопровождавшему нас офицеру разобраться. Мы попросили разместить нас так, чтобы исключить любой инцидент. Фиш обещал урегулировать все вопросы в течение суток, а пока вызвался сопроводить нас в Дахау.

Во время беседы переводчицы держались свободно, обменивались между собой и с полковником репликами по-английски, не переводя их нам, неоднократно вмешивались в его разговор, чему-то громко смеялись.

В Дахау кроме Фиша с нами поехали переводчица Рита — латышка, воспитывавшаяся в немецкой семье.

По дороге в Дахау Будахин поинтересовался, что есть в Мюнхене примечательного, заслуживающего ознакомления. Рита сослалась на то, что город очень разрушен, но рекомендовала посмотреть на виллу, подаренную Гитлером Еве Браун, на «Бюргербрауккеллер» — «коричневую пивную», на дом, где встретились Гитлер, Муссолини, Чемберлен и Даладье.

— А разве музеи и театры не работают? — спросил Будахин.

Переводчица смутилась:

— Ну да, конечно, но я думала это не будет интересовать советских офицеров.

Концентрационный лагерь Дахау был расположен в 15—20 километрах северо-восточнее Мюнхена, в двух километрах от деревни Дахау. Организован он сразу же [204] после прихода гитлеровцев к власти. Сначала здесь содержались немецкие коммунисты, социал-демократы и антифашисты. С захватом Австрии, Чехословакии и Югославии в лагерь бросили десятки тысяч коммунистов, социал-демократов, просто интеллигенции и духовенства, а также многих членов правительств и депутатов парламентов этих стран. С 1941 года Дахау стал главным образом лагерем по истреблению советских военнопленных и насильно угнанных в Германию граждан. В нем содержалось одновременно более ста тысяч узников. Лагерь находился под личной опекой Гиммлера и Кальтенбруннера.

В апреле американская военная юстиция организовала судебный процесс над администрацией лагерей Дахау, Маутхаузен, Заурер и другими, предав суду более 60 преступников, принимавших непосредственное участие в истреблении заключенных. Суд проходил в одном из административных помещений на территории лагеря Дахау.

Судьи и обвинители — американские военные юристы — встретили нас доброжелательно. Узнав, что мы разместились в городском отеле, они предложили свою военную гостиницу в Дахау, чему полковник Фиш обрадовался не меньше, чем я. С Фишем договорились, что сегодня же переберемся в Дахау, а питаться будем в столовой военной администрации в Мюнхене. К вечеру полковник сам привез переводчика, объяснив, что он отличный парень, прикомандировывается к нам постоянно, будет неотлучно возле нас. Он же вручил нам талоны на питание в столовой офицерского состава в Мюнхене.

При знакомстве переводчик назвал себя Павловым Андреем Даниловичем; потом, когда узнал нас ближе, сказал, что он не Павлов, а Родзянко, внук царского министра; когда же мы уезжали и благодарили его за помощь, признался, что никогда не был ни Павловым, ни Родзянко, а отдаленный потомок графов Толстых. Так мы и не узнали, кто же он на самом деле.

Судьи предоставили нам все материалы, и мы более двух дней знакомились с ними. В американских и английских судах не такой порядок разбирательства дел, как у нас. Нашим судьям органы следствия кладут на стол полностью расследованное дело, с которым ознакомлен обвиняемый и стороны. Если в суд поступают новые материалы, меняющие содержание обвинения, то он обязан возвратить уголовное дело на доследование. [205]

Ничего подобного нет в практике американского и английского судов. По их законодательству любое доказательство может быть передано в суд, а он фактически и собирает эти доказательства непосредственно в судебном процессе. Поэтому нам сразу же предложили для ознакомления гору рассмотренных и еще не рассмотренных материалов: протоколы допросов и экспертиз, отчеты, ведомости лагерей, показания свидетелей. Наш переводчик добросовестно читал нам их первый и второй день, а на третий мы сказали: «Послушаем лучше в суде».

Только одних свидетелей было вызвано около ста человек, да нужно было опросить еще столько подсудимых...

После отлично организованного Нюрнбергского процесса процесс в Дахау на первых порах мне показался серым, слабо подготовленным. Но чем больше я втягивался в него, тем меньше оставалось во мне скептицизма. Американские юристы делали все от них зависящее, чтобы раскрыть еще одну трагедию, которую пережили народы, подвергшиеся гитлеровскому нашествию. Здесь не исследовались общие политические проблемы, разоблачающие конечные цели тех, кто начал войну, кто организовал истребление миллионов людей, дабы осуществить свое господство над миром, зато широко и подробно раскрывалась механика уничтожения сотен тысяч узников фашизма.

Подсудимым были предоставлены все юридические гарантии: каждый имел адвоката, неограниченное право задавать вопросы, истребовать документы, знакомиться в любой стадии судебного заседания с материалами суда. Этому способствовала четкая работа секретариата — стенограмма допроса изготавливалась в ходе процесса, и судьи не повторяли вопросов — их при надобности зачитывали по стенограмме секретари.

Для удобства работы суда каждый подсудимый имел свой номер, который в виде бирки одевался на грудь перед началом каждого заседания. Это позволяло свидетелям, дававшим показания, легко находить преступника, о котором шла речь. Обычно это происходило так: судьи спрашивали дающего показания: «Вы сможете узнать среди подсудимых то лицо, о котором говорите?» Свидетель, оглядев скамью подсудимых, отвечал: «Да, это был врач, у него номер 12». [206]

В суде были допрошены свидетели — бывшие заключенные лагерей Дахау и Маутхаузен: чехи, австрийцы, французы, поляки, румыны, немцы. Среди них — ученые, работники министерств, учителя, судьи, адвокаты, врачи и даже начальник государственной полиции Вены Кайхоз Франц. Не было вызвано в суд ни одного советского гражданина. Когда мы спросили о причинах этого у обвинителей, они ответили, «что долго искали русских узников, но они, к сожалению, были почти все умерщвлены, а на тех, кто остался жив, не сохранилось никаких данных, поскольку администрации лагерей, чтобы скрыть акцию по уничтожению русских узников, сожгли все списки на них... Те же, кто случайно уцелел и остался жив, бежали навстречу Красной Армии».

Процесс начинался в девять часов утра и продолжался до шестнадцати с перерывом на один час.

Через мои руки прошла не одна сотня уголовных дел о злодеяниях фашистских захватчиков. Не одна сотня «рыцарей-садистов», развращенных палачей, потерявших людской облик, сидела передо мной на следственной скамье. И каждый раз, выслушав их показания, я уходил из следственной комнаты с таким чувством, будто у меня оторвали кусок сердца... Это состояние не покидало меня в Нюрнберге, не покидало и в Дахау. Почти два месяца шел процесс, и не раз болезненно сжималось сердце, словно пытали не узника, а тебя самого...

Каждый допрошенный в Дахау свидетель заслуживает того, чтобы подробнее рассказать о его судьбе. Но разве это возможно?

Послушаем только некоторых...

К следственному пульту судья пригласил свидетеля Владимира Бушека. Он подходит медленно, робко оглядывается на скамью подсудимых, где сидят его вчерашние мучители, и мне кажется, что он даже здесь их страшится: не сорвутся ли эти псы с цепей, на которые их посадили.

Бушек сед и все еще болезненно бледен. У него заметно трясутся руки.

— Кем вы были до заключения вас в лагерь?

— Профессором юридического факультета Карлова университета в Праге.

— Вы чех?

— Да.

— Сколько времени вы пробыли в лагере? [207]

— Я был арестован в декабре 1942 года и находился в лагере до освобождения, то есть до прихода американской армии. Перед вступлением войск мы вместе с русскими восстали и несколько дней держали лагерь в своих руках.

— Вас в лагере били?

— Меня в лагере истязали. После ареста нас, большую группу чехов, доставили в лагерь Маутхаузен. Все это были ученые, никто из нас не был коммунистом и не состоял ни в какой партии. Еще в дороге нас подвергли тяжелым избиениям, а двух профессоров — одного еврея и одного чеха — убили палками. Чеху был 71 год. В лагере комендант нас предупредил: «Вы прибыли, чтобы получить свободу через труд, но вы можете получить через труд и смерть». То же нам сказал врач Крепс, он сейчас здесь на скамье подсудимых, его номер 33.

Я взглянул на Крепса. Тот сидел съежившись, вобрав голову в плечи.

— Крепс смеялся, когда к нему кто-либо обращался за помощью, и не раз напускал на больных лагерных собак. После долгих мучений за то, что я как-то вступил в разговор с русскими, меня перевели в русский лагерь. У нас его называли переходным лагерем — переход от жизни к смерти... В этом лагере была самая тяжелая работа... Когда я пришел туда, там было около 1500 русских военнопленных и гражданских. Голодные, голые, больные, они были окружены сильной охраной СС... Охрана беспощадно избивала русских, травила их собаками, буквально охотилась за людьми... Ежедневно расстреливалось от тридцати до шестидесяти человек. Трупы сваливались в ров, вырытый рядом с лагерем...

— Вы все время были в этом лагере?

— Нет, кто-то сжалился надо мною: учитывая мой возраст и то, что я профессор, меня перевели писарем в медчасть, а позже писарем в лагерь для больных...

— Расскажите, что это за «лагерь для больных»?

— Так называли сначала один-два барака, куда помещали тяжело больных или сильно избитых. Потом таких бараков стало десять, в них содержалось от пяти до восьми тысяч человек, хотя мест там было в лучшем случае на пятьсот — восемьсот человек... Они были переделаны из конюшен, без окон, без водопровода... Эсэсовцы боялись туда входить и требовали, чтобы все больные выходили и строились на перекличку. Кто не выходил, [208] того травили собаками. В бараках больные располагались на трехэтажных нарах. Тяжело больные, лежащие наверху, испражнялись прямо на кровать, так как не могли подняться...