Артур, выбросив блокнот в урну, замер. А затем он попытался выглядеть так, словно все хорошо — но это не дало никакого эффекта для моей разрушенной психики и, на удивление, слишком умной головушке. Я прекрасно осознавала, что его чокнутый папаша не зря нацепил на меня эту цепочку: кажется, она защищала меня от… меня же самой. Ведь я…

— Опасна. — Мои глаза, откуда текли ручьи слез, обратились к Артуру, застывшего в немом шоке — о, да его это больше напугало, чем меня (что поразительно). — Я — опасна?

— Айви… — ему нечего было сказать, так как он сам не понимал, что толком происходит.

Эти записи, странные метки, чертов светящийся камень при контакте со святой водой — все это явно ненормально. К тому же, меня, похоже, хотят убить, лишь за то, что считают… опасной? Что за бред? Разве я — неуклюжая девушка, которой пока неразрешено мочить демонов Высшего и Среднего уровней — могу представлять какую-то угрозу больше, чем, например, тот самый Мэйсон в нестиранной одежде, которая сойдет за ядерное оружие?

— О, боже, — я вцепилась в края стола, почувствовав головокружение, и Артур взял меня на руки — даже не побоялся прикоснуться после того, что узнал! — Артур…

— Я здесь, Малышка. — Он прижал меня ближе. — Я рядом. И буду всегда.

— Тебе не стоит прикасаться ко мне: я опасна, — повторила, стараясь высвободиться — что, если как-то наврежу ему? Что, если…

И тут перед взором затанцевали шоколадные зайчики, как это бывает всегда, когда у меня едет крыша. Начало-ось… Лицо Артура — прекрасное и слегка напуганное — расплывалось, превращаясь в мутное пятно с... ягодками вместо глаз? Ох! Кому-то просто нужно перестать есть сладкое — да и в таких-то количествах! Я редко падала в обморок, и сейчас наступил тот момент, когда мое сознание решило отключиться. Тело повисло в руках Артура и, до того, как уйти, я услышала возле уха сахарный голосок, разбавленный нотками злости и страха.

— Ты никогда не навредишь мне, Малышка. Я это знаю. Я доверяю тебе, и что бы то ни было, что бы Дэрек ни скрывал от нас, я приму это. Я приму тебя такой, какая ты есть на самом деле. Потому что… безумно люблю тебя.

***

— Как ты думаешь, кто я? — спрашиваю я и провожу пальцем по камушку, переливающемуся космическими цветами: голубым и фиолетовым.

Артур садится рядом со мной и театрально потирает подбородок.

— Хм… а не человек ли ты?

Я пихаю его в бок, заливаясь в громком смехе.

— Серьезно, Артур. Как думаешь, кто я? Если Дэрек говорил, что украшение, — тяну цепочку, — защищает меня от меня же самой, то… кем я являюсь? Настоящая я что, настолько ужасна?

Мысли о моем подлинном существе угнетают меня. Артур, собирая брови на переносице, наклоняется к моему лицу, и… его пальцы нежно обвивают мои щеки — от них исходит неистовый жар, возобновляющий в животе танго бабочек.

— Хочешь знать кое-что?

Я с интересом и смущением киваю — не дай бог заметит мой румянец…

Артур ухмыляется, опускает руку на мой подбородок, обводит контур пухлых губ, отчего я закрываю глаза — щекотно! И приятно.

— Ты — самый добрый и чудесный человек, которого я когда-либо встречал. Ты освещаешь каждый мой день своей улыбкой, несмотря на то, что за окном тучи, пасмурно; ты даешь мне надежду всякий раз, когда я ее теряю, поэтому я еще жив. Я верю в завтрашний день. Я знаю, что наполняет мою жизнь смыслом. — Он прислоняется к моему лбу и шепчет с улыбкой: — Ты. Ты, Малышка, разбавляешь ее самыми ярчайшими красками, и я понимаю — в самые тягостные минуты, в самые невыносимые секунды, в самые сложные периоды, что хочу жить ради того, что держит меня тут.

— Артур, — я растрогалась его теплыми словами, греющими и подпитывающими мою давно сломленную душу, — это…

— Т-ш-ш… — шелестит он, поднося к моему рту указательный палец, — я еще не закончил.

Я ощущаю, как глаза заполняют слезы — чего? — радости? Радости, что меня хоть кто-то любит в этом чертовом мире, запятнанном ложью, злостью и облитом греховной грязью? Что меня хоть кто-то ценит в этом доме, где я живу уже четырнадцать лет?

Артур поднимает взор небесно-голубых глаз на меня, и я будто чувствую, как его сердце перестает биться.

— Малышка, я не чаю жизни без тебя, — выдыхает он и сжимает мои похолодевшие от волнения руки — какой же он теплый. — Ты — сама, как жизнь. Как глоток свежего воздуха, без которого я не могу и секунды. Я знаю, что, возможно, мои слова звучат глупо, или ты посчитаешь меня полным придурком, насмотревшимся подростковых мелодрам, но я говорю лишь то, что думаю и чувствую на самом деле. Я бы никогда не стал тебе лгать. И ты это знаешь. А еще знай, что у тебя невероятно добрая душа, Айви Фрост, и смелость настоящего воина.

— Я… — мне нечего сказать; шок сгребает в свои тесные объятия, и понимаю, что нужно плыть по той же волне, что и Артур, но препятствием становится мой маленький словарный запас — да я и не аз в красноречивых признания. — Я… вау.

Браво. Я хоть что-то выдавила из себя.

Артур смеется. Его пухлые чувствительные губы перемещаются к моему уху. Я замираю в предвкушении мелодии его голоса.

— Ты поражена?

— По мне словно не видно! — восклицаю я, сплетая наши пальцы.

— А я все еще жду, что ты скажешь нечто подобное, — оповещает он и, отстраняясь, по-мальчишески улыбается. — Ну, что-то вроде: «Артур, а у тебя не только доброе сердце, но и невероятно красивое лицо! Ты как ангел! О, я вся…»

— Заткнись, — я пихаю его в плечо, смеюсь и, заглядывая в эти кобальтовые глаза, понимаю, что нужно не оставаться в долгу. Летят мгновения, прежде чем я осмеливаюсь отрезать правду: — Знаешь, я не такая засранка, как ты и…

— Засранец? — грудь Артура не перестает дергаться от хохота; он делает умное лицо и выгибает бровь. — Ты правда считаешь меня засранцем?

— Разве что, — я вижу, как его охватывает азарт, и, от греха подальше, отпаиваю к изголовью кровати, чтобы продолжить предложение, за которым сто пудов последует нечто ужасное, — еще и говнюком…

Синонимы от бога.

Артур делает серьезный вид и, сдерживая улыбку, хрустит шеей; я хихикаю, прижимая пальцы ко рту.

— Ну, Малышка, ты пробудила дикого…

— Говнюка? Ммм… или?..

— Ты напросилась! — ехидно оповещает он и подрывается с места, летит на меня.

Я успеваю отреагировать — так как была готова к этому — и, взвизгнув, падаю с кровати вниз, где мы с Артуром, к счастью, устраивали бой подушками. Мое приземление становится мягким, но не тогда, когда парень, смеясь, будто коварный злодей из какого-нибудь малобюджетного фильма, наваливается на меня всей своей тушкой.

— Ауч! — стону я, и Артур, к счастью, перекатывает вес тела на сильные руки, располагающиеся по обе стороны от моей головы. — Ты как тюлень!

— Это тебе за говнюка, — протягивает он, склонив голову к моей, а затем… подносит пальцы к моему животу и… о-о-о, нет. — А это за…

— Ты же не собираешься?..

— Именно, — кивает он, и я понимаю, что всякие мои попытки выкарабкаться из-под него потерпят крах; к тому же, я бегаю медленнее Доусона с пивным-то брюхом! А вот у Артура большие преимущества: его скорости можно лишь позавидовать.

— Ты не посмеешь. Сейчас час ночи, и, знаешь, мне не хочется, чтобы по дому пошли странные слухи о подозрительных звуках из моей…

Я не успеваю договорить; ловкие пальчики Артура пробираются под мою футболку, и нет, чтобы я думала о том, как же это, черт подери, интимно, место в моей голове занимает одна мысль: как бы поскорее отделаться от этого! Щекотки?! Да ладно! Да ладно?!

Артур прибегает к самому ужасному методу «пыток», и я, не собираясь даже и держать рот на замке, несмотря на то, что некоторые Охотники, не вышедшие на вылазку, отдыхают в своих комнатах, разрываюсь в девчачьем (по истине в девчачьем) крике. Артура это забавляет — особенно мои тщетные мольбы о прекращении этого безумия. Но он не останавливается, пока, того не подозревая, не достигает ободка моего лифчика. Его щеки краснеют. Мы прекращаем дикий смех и всякие звуки, и сейчас я прошу господа только об одном: пусть сюда никто не зайдет, а иначе, все это просто не получится объяснить.