-— Хлопать могут мои солдаты, — предложил Бурр.

— Ни в коем случае, — возразила Поппея. — У них, правда, крепкие ладони. Но для аплодисментов мало одних ладоней. Простолюдины не знают, когда надо плакать, когда смеяться.

— А что, смеяться не надо? — спросил Бурр.

— Нерон будет дебютировать как трагический певец, — продолжала она. — Аплодировать надо. Но так, чтобы он ничего не заподозрил. Для руководства толпой нам необходимы разумные люди. Благородные.

— Я могу предупредить кое-кого из моих друзей, — предложил Сенека.

— Думаю, надо сделать иначе, — сказала Поппея. — Мы заплатим за труд. Есть много обедневших разорившихся аристократов, у которых от прошлого величия ничего не осталось. Они слоняются по Форуму, более жалкие на взгляд, чем толпящиеся на берегу Тибра рабы. За устройство праздника они получат на душу по сорок тысяч сестерциев. Почему бы им не заработать? Вся их забота — научить хлопальщиков по знаку начинать и кончать аплодировать. Нам же надо соблюдать осторожность. Он очень умный и чуткий. Я против дешевого успеха. После эффектных строк, например, нельзя сразу рукоплескать. Надо выдержать паузу, будто публика растрогана, никак не может опомниться. Лишь погодя должны греметь аплодисменты, но громкие, мерные, выразительные, неумолчные. Потом скажу, где и когда. Но пусть эти люди проследят также, чтобы не хлопали до бесконечности. Грустное впечатление, когда овация захлебывается, несколько жидких хлопков, и наконец все смолкает. Тогда мы чувствуем какую-то пустоту. Желание, чтобы аплодисменты зазвучали вновь и в то же время чтобы больше не повторялись. Об этом я слышала от писателей и Алитира. Итак, начало и конец должны быть решающими моментами. Отдельные зрители могут нарушить запрет и, не обращая внимания на поддерживающих порядок солдат, не боясь ударов плетью, выкрикнуть несколько слов, непочтительную грубую фразу, но выражающую восхищение, бурный восторг. Можно топать ногами, чтобы в лицо божественному артисту летела пыль. Не беда. Впрочем, мы подробно обсудим все. Пусть хлопальщики придут в императорский дворец. Там их обучат.

Поппея изложила это живо, мило, не переводя дыхания. Бурр едва успел вникнуть в ее слова. А Сенека, слушавший с возрастающим восхищением, шутливо похлопал в ладоши. Он тоже аплодировал.

Невольники принесли носилки, Поппея села в них; опустив вуаль, велела поторопиться, — как видно, ее ждало немало дел.

Сенека и Бурр сидели в саду. Долго не произносили ни слова.

Наконец Сенека прервал молчание:

— Знаешь, что тут решилось?

— Император будет актером, — недоуменно сказал Бурр.

— Нет, — возразил Сенека, — Поппея будет императрицей.

Среди ночи Зодик и Фанний под хмельком брели по императорским садам к воротам.

Миновав огромное здание, до которого от покоев императора было не меньше получаса ходьбы, они услышали шум.

Недавно возвратившемуся с войны рабу, который нес на блюде жареного павлина, померещилось, будто он снова слышит крики парфян и грохот железных колесниц. Он так напугался, что уронил блюдо на землю.

— Гром гремит? — спросил Фанний.

— Да нет, тренируются, — ответил Зодик.

Они прислушались.

— Еще раз, живей и непосредственней! — закричал кто-то. — Разве это восхищение?

Опять раздался взрыв аплодисментов.

— Теперь хорошо. Начинать будешь всегда ты, там, с того края. — При свете масляной лампы в зале первого этажа мелькала фигура главного хлопальщика, который с важным видом давал указания.

Это был высокий седовласый патриций. Перед ним сидели веселые юнцы в нарядных тогах. Наглые, хитрые хищники, за свою короткую жизнь успевшие запятнать себя любовными связями с аристократками и нечестно добытым золотом.

Одни, выходя в коридор, попивали винцо, другие дули в ноющие ладони.

— Еще раз, — сказал главный хлопальщик, и дворец содрогнулся от грома рукоплесканий.

— Последняя репетиция, — пояснил Зодик, — видно, уже освоили. Завтра Нерон выступает.

Ювеналии начались рано утром. В этот день Рим преобразился. Работа прекратилась. Фасады домов украсились многочисленными венками, по городу с музыкой и пением прошла процессия; в построенных по случаю праздника балаганах даром кормили и поили, народ катался на увитых цветами колесницах.

Нерон никого не принимал. Несколько дней, щадя свой голос, не произносил ни слова. Сидел, закутав шею шелковым платком. Рядом с ним Алитир.

«О, как счастлив развлекающийся народ. И как несчастлив артист, его развлекающий», — написал император на вощеной дощечке и протянул ее Алитиру.

Актер сочувственно кивнул ему.

Нерон вышел в портик, чтобы посмотреть на процессию. На триумфальной колеснице везли фалл из фигового дерева, позади шел народ: жрецы и уличные мальчишки; почтенные матроны и беспутные гетеры с распущенными волосами издавали исступленные крики. На арене юноши срезали первую нежную бороду и сжигали ее на тлеющих углях; затем последовали гладиаторские игры, конные ристалища. Нерон нигде не показывался, приберегая силы для выступления на сцене.

Среди дня он так разволновался, что уже едва владел собой. Ходил из угла в угол, заложив руки за спину, по лбу его струился пот. Он понимал, что это решающий день. Уши у него горели, лицо было бледное. Нерона бросало то в жар, то в холод, ему хотелось выпить чего-нибудь горячего или холодного, но он боялся, что и горячее и холодное может повредить ему и даже все погубить. Его била лихорадка. Потом сделались колики в желудке. И он не находил ни минуты покоя, пока не отправился в театр.

В театре было пусто, представление должно было начаться лишь вечером после иллюминации и фейерверка. Нерон сразу прошел за сцену в уборную и лег на диван. Вскоре появилась Поппея, с виду взволнованная, бледная.

— Ох! — простонал Нерон, в знак молчания приложив палец ко рту, а потом написал на дощечке, что очень боится.

Его пугали главным образом правила состязания, которые надо было неукоснительно соблюдать всем соревнующимся, иначе их могли исключить из участия в конкурсе и лишить награды. Певцу во время выступления запрещалось, например, садиться и сплевывать, вытирать пот можно было только полой плаща. Поглаживая лоб, Нерон повторял про себя эти правила. Сморкаться вообще не разрешалось, и это беспокоило его, так как у него начался небольшой насморк.

— Не бойся, — сказала Поппея.

«Прикажи подать на сцену вина, желтого самосского и красного лесбосского, — написал он на дощечке. — То и другое пусть подогреют. Вино должно быть не горячим, но теплым», — приписал он.

Чтобы самому все проверить, Нерон вышел на сцену. Обвел взглядом огромный зрительный зал, зловещий, зиявший черной пустотой.

«Мне конец, умираю от страха», — написал он, вернувшись в уборную.

— Смелей.

«Внесли уже в программу мое имя? Посмотри. Мое выступление какое по счету?»

— Четвертое.

«Это хорошо?»

— Лучше всего.

«Кто будет петь?»

— Алитир и Парис.

«А передо мной?»

— Старик Паммен.

Нерон улыбнулся.

На улице взрывались праздничные фейерверки, горели яркие лампы. Но публика собиралась медленно. Сперва пришли, отбивая грозный, металлический шаг, преторианцы и расселись согласно предназначенной каждому роли. Доносчики с рысьими глазами встали между рядами скамей на верхних ступенях, чтобы видеть весь зал.

«Много уже народу?» — спросил император.

— Много.

Он выглянул на сцену. От счастья еле держался на ногах.

«Очень много. Хорошо бы зрителей было чуть меньше. Впрочем, может, ты, Поппея, права. Выбрали судей?»

— Только что тянули жребий. Их пятеро.

«Строгие?»

— Нет. С нетерпением ждут начала.

«Но лица у них, наверно, очень строгие».

— Ничуть.

«Только без малейшего пристрастия, — набросал он, — пусть не делают для меня исключения».

Нерон писал разные распоряжения, и все они противоречили друг другу. Мысли его уже путались. С тоской водил он вокруг лихорадочно блестевшими глазами, потом, схватив руку Поппеи, молча сжал ее.