Рослые парни, как только цезарь вошел, закрыли все входы и стали стеной. Он милостиво помахал им. Кое-кого из них он набрал еще на Рейне, во время германского похода, но, так как пленных было недостаточно, зачислил в отряд и римлян, обязав их выкрасить волосы в рыжие, выучить язык германцев и говорить на нем.

В длинном желтом одеянии, с зеленым лавровым венком на голове, цезарь встал перед жертвенником. Когда он совершал жертвоприношение, кровь фламинго брызнула на него и на нижнем крае его плаща появилось красное пятно. Корнелий Сабин переглянулся с Кассием.

Прошел первый день, прошел второй, а заговорщики все не осмеливались действовать. Каллист, бывший вольноотпущенник цезаря, богатый римлянин, был вне себя от ярости, что это чудовище все еще живет. Калигула беспечно расхаживал среди них, подбодрял борцов и гладиаторов, аплодировал певцам и наездникам. Это и приводило в замешательство заговорщиков. Им казалось, что Калигула дурачит их или хочет заманить в ловушку.

На третий день, в полдень, цезарь совершенно неожиданно сказал вдруг Кассию, что отправится во дворец и искупается. Он шел через толпу один, без телохранителей-германцев. По дороге окликал то того, то другого.

Корнелия Сабина даже дернул шутливо за тогу и подмигнул ему: «Ну, что же будет?» Его не понимали. Носильщикам, которые несли его паланкин, он велел идти во дворец не через главный вход, а через боковой — узким подземным коридором, где знатные молодые азиаты, участники предстоящих драматических представлений, разучивали свои роли: зябкие сыны востока прятались здесь от холода — в тот день сильно подморозило.

Здесь цезарь сошел с носилок, поговорил с гостями — черными эфиопами и желтыми египтянами, у которых от холода посинели губы. Долго ждал. Наконец услышал, что где-то, хлопнув, закрылись ворота, а потом увидел далеко-далеко, в самом конце узкого подземного коридора, несколько огоньков; они медленно, очень медленно приближались к нему. Впереди, словно давно знакомое видение из его ночных кошмаров, — Кассий.

— Пароль? — спросил Кассий по-солдатски сурово, официально.

— Юпитер, — громко, во все горло крикнул Калигула.

— Так умри во имя его! — взревел Кассий и вонзил меч меж раскинутых рук цезаря, прямо в грудь.

Калигула распростерся на земле во весь рост. Кровь, булькая, лилась из его груди.

— Я жив, — крикнул он, то ли глумясь над Кассием, то ли жалуясь.

И тогда Корнелий Сабин, Каллист и еще многие набросились на него. Тридцать мечей разом искупались в его крови.

Калигула все еще шевелился.

— Я жив, — послышалось еще раз.

Но тут он необычайно побледнел и почувствовал только, что мир существует уже без него — горы, реки и звезды, а его больше нет. Голова его откинулась. Глаза раскрылись и почти с восторгом увидели то, к чему он всегда стремился и что обрел лишь теперь: ничто.

Его лицо было белым, бескровным и простым. Маска безумия спала с него. Осталось только лицо.

Один солдат долго в него вглядывался. Ему казалось, что узнал он его только сейчас. Солдат подумал:

«Человек».

НЕРОН, КРОВАВЫЙ ПОЭТ

^Роман

Тишину нарушал лишь один сонный голос.

— Черешня, черешня! — то и дело выкрикивал торговец.

Стоя в лавке на зеленном рынке с самого утра, тщетно пытался продать он черешню.

Было так жарко, что даже на рынке сластей, где обычно толпились сластены и лакомки, покупатели попадались редко. Площадь вымерла.

Забредший туда солдат-наемник посмотрел на подгнившие ягоды и уныло поплелся дальше. Сделав несколько шагов, он остановился у соседней лавки, где торговали водой с медом, и, раскошелившись на медяк, стал медленно потягивать освежающий напиток.

Лектик[4] не было видно.

Потом на площади появились юноша и девушка, выбравшие этот жаркий час для свидания. Они взялись за руки и, нежно прижавшись друг к другу, побежали, залитые солнечным светом. На еще более тихие, объятые сном улицы.

Когда эдил[5], проверив цены на товары, ушел с рынка, торговец, старый раб, растянулся на земле. Посмотрел на непроданные румяные пироги и бублики, висевшие у него на шее. Затем перевел усталый взгляд на возвышавшийся впереди холм, где виднелись храмы Августа и Вакха, казармы преторианцев, фигурки идущих куда-то солдат, дворец, принадлежавший прежде Тиберию, где жил теперь престарелый Клавдий, и подумал: императору, небось, не так жарко. Как ни крути, благодать лишь ему да нищим. Император почивает себе в прохладных покоях, а нищие под пальмами храпят, разинув рот.

В то лето Тибр обмелел. Между крутыми берегами кое-где обнажилось каменистое русло, по которому стремительно неслась мутная от глины вода. Зной все усиливался. Марево плыло над холмами, — ни ветерка, который принес бы хоть немного прохлады. В некоторых закоулках воняло отбросами и нечистотами, как в пещере у льва.

Какой бы шум ни возникал — скрип ли колес или хриплый лай собаки вдали, он растворялся в тишине и в этот дневной час еще сильней нагонял сон.

На Палатинском холме в огне солнечных лучей накалялся императорский дворец.

В спальных покоях на кровати лежал старый император Клавдий.

Шея у него была обнажена, волосы на лбу спутаны. Его тоже одолел сон. Сегодня он не смог дождаться конца обеда. Кусок выпал из руки, глаза сомкнулись. Сотрапезники, дурачась, стали кидать в него маслинами, финиками. Потом императора отнесли в спальню.

Сейчас он проснулся.

После приятного сна рот его наполнился слюной.

— Я недолго, но сладко вздремнул, — сказал он и повел вокруг себя глазами.

В комнате не было ни души. Только муха, жужжа, села ему на тунику.

Она проползла по руке Клавдия и расположилась на кончике носа. Он и не думал прогонять муху. Шамкая, бормотал что-то, губы его шевелились. Эта нахальная мушка, усевшаяся на императора, нравилась ему.

Захотелось пить.

— Эй, воды, дайте воды, — зевая, проговорил Клавдий.

Минутку подождал терпеливо. Никто не шел.

Потом закричал:

— Воды! Дайте же воды!

И тут никто не отозвался.

Слуг у него не было. Личной охраны, преторианской когорты, постепенно лишила Клавдия в последние годы жена его Агриппина, да так, что он и не заметил, как это произошло. Император свыкся с новой обстановкой. Даже не без удовольствия бродил он по дворцу. Занимало его обычно лишь то, что попадалось на глаза. Память настолько ослабла, что из прошлого он ничего не помнил.