– Вот как! – улыбнулась активистка. – Ребята, идем!

Вышли за ними и Черножуковы. Смотрят – у активистов металлические копья, длинные, заостренные на концах. Направились с ними за хату. Тычут этими копьями в землю, пронзая на полтора метра, не меньше.

– Вы дурные, что ли?! – Ганна покрутила указательным пальцем у лба. – Так и до весны будете тыкать в пустое место!

– Тыкай сама, если такая грамотная! – огрызнулся Семен.

– Надо искать там, где земля нарушена, – поучала Ганна. – Туда и суйте копья.

Павел Серафимович молча наблюдал, как активисты рыскали по сараям, вокруг хаты, по двору, втыкая острые копья в землю. Варя стояла рядом, читая про себя «Отче наш», – так было чуть спокойнее. Комсомольцы уже начали беситься из-за напрасного труда, когда Ганна скомандовала:

– Идите на огород! Там что-то должно быть!

Варя глянула на отца – было заметно его волнение. А когда копье очень легко вошло в землю и Осип радостно заорал: «Идите сюда! Что-то нашел!», Павел Серафимович вздрогнул.

Принесли лопаты, начали копать. Зерно было в мешке, поэтому не понадобилось и напрягаться, чтобы насыпать. Окрыленные первой добычей, начали бегать по огороду. Нашли еще и еще. Вскоре земля была вся издолблена, будто ее клевала гигантская птица.

Понесли мешки на подводы. Когда Ганна проходила мимо хозяев, Варя не выдержала.

– Что же вы делаете? – спросила дрожащим голосом. – Чем же я детей кормить буду?

– Не подохнут твои дети! – Бывшая подруга нагло взглянула на Варю. – Пусть едят мякину! – сказала и рассмеялась прямо в глаза.

Не в силах слышать этот издевательский смех, Варя зажмурила глаза, уши закрыла ладонями. Павел Серафимович молча обнял дочку за плечи.

– Что мы будем делать? – спросила Варя отца, когда активисты исчезли из поля зрения.

– Как-то проживем, Ласточка, – притворно весело сказал отец. – Пару мешков таки не нашли.

– Если и так, то на сколько нам хватит? Четверо взрослых и двое детей. И всего два мешка?

– Есть еще картошка, капуста, свекла, немного кукурузы, – рассуждал отец. – Ударят морозы – зарежем свинью, будет и мясо, и сало. А с хлебом… Раздобудем! Только надо спрятать в более надежное место то, что осталось.

– Куда? Мне кажется, нет такой щелки, куда бы они не сунули свой нос.

– Найдем! – заверил отец. – Иди встречай мужа – пришел с детьми от родителей.

Василий, узнав о непрошеных гостях, сразу же побежал к своим, надеясь спрятать оставшиеся крохи зерна. Вечером Павел Серафимович, укутав мать в теплое одеяло, решил побыть у дочки. Ему не хотелось оставлять Варю наедине с грустными мыслями. Он подбросил дрова в печку, не одеваясь, вышел во двор. В бывшей его хате опять пирушка. Слышны громкие, возбужденные от выпитой водки мужские голоса. Затянула песню пьяная Ганнуся, не получилось, неприятно расхохоталась. Пахло чем-то жареным. Осип побежал через дорогу домой с пустой бутылкой. Через несколько минут он принесет еще самогона, и опять будет гулянка до поздней ночи. Дружно актив работает, дружно и пьет. Вот только с ними никогда не видно Щербака.

Рано утром, когда еще рассвет не развеял ночную темноту, Варя пошла к колодцу за водой. По дороге невольно глянула в сторону двора дяди Кости. Столько времени миновало, а Андрей все приходит, чтобы издалека посмотреть на нее. Ей не легче от этого, а еще больнее. Уже и двух детишек завели, а в Варе будто умерло все женское. Не чувствовала к мужу влечения, будто колода рядом лежит. Василий уже смирился с ее холодностью. Он не покрывал ее молодое тело горячими поцелуями, пытаясь разжечь. Лишь по необходимости раздвигал ее ноги, когда она равнодушно смотрела в потолок, залезал сверху и сопел, пока не сделает свою мужскую работу. Варя знала, что ничего уже не изменится. Андрей навсегда останется в ее тайных мечтах, и Василий никогда не сможет его заменить.

Возвращаясь домой с полным ведром, Варя заметила две приближающиеся фигуры. Она быстро дошла до своего двора, из любопытства остановилась. Это был слепой Данила со своим поводырем. Варя увидела, что путники направляются к бывшей усадьбе отца. Она пошла навстречу, кивнула Васильку – «идите сюда!».

– Туда нельзя! – сказала она, приглашая их в свою хату. – Там теперь руководство села, – объяснила Варя. – Заходите, я вас сейчас накормлю.

– Парню дайте, если так добры, – попросил Данила.

Варя посадила гостей за стол, положила им вареные картофелины, краюху хлеба, налила молока.

– Ешьте, – сказала. – Правда, картошка вчерашняя и холодная, я только что печь растопила.

– Бог вам в помощь! – сказал Данила. – Сейчас такие времена наступили, что мы благодарны за любую пищу.

– Кушайте на здоровье, – сказала Варя. – А я сейчас отца позову, он будет рад!

Павел Серафимович действительно обрадовался такой встрече.

– Давно тебя, Данила, не было, – сказал он, поздоровавшись. – И приходил ты всегда под вечер или после обеда, чтобы с людьми пообщаться. А тут с самого утра.

– Не те времена, – вздохнул бандурист. – Совсем все изменилось.

– Расскажи, и я буду знать.

– Сначала ты, Павел Серафимович, поведай, какие новости.

Мужчина рассказал о «красных буксирах», которые выпотрошили крестьян, как зарезанную курицу. Не забыл сообщить и о своем доме, и о смерти жены.

– Пусть земля ей будет пухом! – перекрестился Данила. – Царство ей небесное! Такая хорошая женщина была, такая доброжелательная, искренняя! Что же это делается?

– А как живут по другим селам? – Павел Серафимович сменил тему. – Тоже страдают от активистов?

– Что я тебе скажу, человек добрый? – Старик погладил бороду. – Не знаю, поверишь ты мне или нет. А скажу такое: к вам лишь сейчас докатилась беда, а в других селах она еще с весны поселилась.

– Да неужели?!

– В некоторых колхозах еще весной нечем было засевать поля, ведь изъяли у людей все до крошки. Остались хозяйские наделы без ржи. На огороде не успевало дозреть, как все поедалось. А тот урожай, что собрали в колхозах, весь вывезли в город.

– И людям не дали хлеба на трудодни? – удивился Павел Серафимович.

– Ничего не дали. Кое-где кормят колхозников. И чем? Или галушками из отрубей размером с голубиное яйцо, или мутной жидкостью, где плавает с десяток зерен. Женщины посылают детей с двенадцати лет на работу в колхоз ради этой еды. Слышал даже такое: матери приловчились давать детям одинаковые горшочки для еды, чтобы можно было повару дважды их подать.

– Вон оно как!

– Есть колхозы, где весной не изъяли зерно, люди вырастили урожай, а его сразу же и отобрали, хотя целое лето колхозные поля стояли в сорняках. И тоже сразу абсолютно все вывезли. Не понимаю, куда все делось? В городах хлеб по карточкам, магазины пустые, нищих пруд пруди! Так их гоняют, чтобы не просили милостыню, и нам теперь приходится ходить по ночам, чтобы не поймали, – объяснил Данила свой ранний приход.

– Так что, выходит, люди бедствуют?

– Не то слово! – понизил голос Данила. – Голод в Украине! До вас еще не дошло, – зашептал бандурист, – а в других местах уже с весны люди начали пухнуть от голода. Пишут люди письма «наверх», – он показал пальцем куда-то в небо, – но эти письма не доходят куда надо. Может, если бы сам Сталин узнал о бедах, что-то и изменилось бы.

– Если б же! – вздохнул Павел Серафимович. – Но кто нас услышит? Мы же кулаки, богачи, враги советского государства… И всюду голод?

– Даже не произносите это слово при посторонних! – шепотом предостерег Данила. – Был у меня один добрый знакомый врач. Хороший был человек! Так рассказывал, как умирали от голода молодые люди, а его заставляли писать в справке о смерти «Умер от старости». Раз послушался – написал, два, три, а люди мрут и мрут. Когда умер мужчина тридцати девяти лет, врач отказался писать такую справку. Какая же, говорит, старость, когда ему и сорока нет? Говорит: он умер от голода, как и многие другие. А ему: нет голода, это только лодыри не имеют достатка. Не согласился врач, пошел доложить руководству, что люди мрут от голода, нужно что-то делать, а не писать липовые справки о смерти. Его сразу же арестовали. Я пришел, а его жена мне вот такое рассказала.