Березовая роща. Зеленые листочки на тонких березовых веточках. Неестественно насыщенные цвета. Ромашки. Колокольчики. Среди березок теряются веселые детские голоса. Есть еще кто-то. Его не видно, но чувствуется присутствие. И то невидимое – такое родное, до щемящей боли в сердце дорогое, что хочется жить рядом с ним, обнять весь зеленый мир и взлететь в небо. Но что это? Невидимая сила рвет небо пополам, как старую простыню, а там темнота! Страшная, жуткая, готовая поглотить все живое.

Варя открыла глаза. То ли так бьется сердце, то ли так гулко падают за окном снежинки? Сумерки делаются плотнее, сжимают железным обручем, становится тяжело дышать. Еще мгновение – и они сомкнут свои стальные тиски у нее на шее. Нужно засветить лампу и рассеять светом коварные сумерки. Она зажгла свет, подошла к детям. Спят и даже не просят есть. Это и хорошо, ведь нечего дать. Тускло мигает лампа, пытаясь выхватить из тьмы нечеткие образа́. Но даже ее вспышки не могут управиться с тьмой, которая опять обступает со всех сторон, сгущается вокруг нее. По венам медленно растекается холодная смерть.

Отец такой молодой и счастливый! Еще бы! Пшеничное поле золотится спелыми колосьями, ветерок гонит волны. Мать повязывает голову беленькой косынкой, радостно улыбается: «Хороший урожай!» Отец делает первый взмах косой – и стебли с янтарным зерном покорно ложатся на землю. Чувствуется усталость во всем теле, но это приятное ощущение. Такое бывает, когда достигаешь цели и уже не думаешь, что добился ее тяжелым трудом. Мать говорит: «Доченька, мы еще побудем здесь, а ты приготовь ужин». Кипит котелок в печи и чем-то вкусно пахнет. Что там булькает? Большой пузырек поднимается вверх, и вместе с ним выскакивает детская ручка с маленькими пальчиками…

На улице день. В хате стоит звонкая болезненная тишина. Заторможено сознание, однако Варя помнит, что движение – это жизнь. Нет движения – нет жизни. Если сможет поднять руку – значит, она еще жива, если нет, то уже в сетях смерти. Лишь мертвецы неподвижны и безразличны. Она поднимает тяжелую руку. Ее ли это рука с такими толстыми пальцами? Не важно, все равно. Нужно посмотреть, как там дети. Они спят и не просят есть. Маргаритка открывает глазки, водит ими в разные стороны. Нужно напоить детей водичкой. По капельке из ложки вливает им воду в открытые ротики, они глотают, значит, живут. Движение присуще лишь живым.

Ночь. Темнота. Разгулялось ненастье. В хате не топлено и холодно. Или холод в душе? Казалось, что печи в селе никогда не остынут, в домах никогда не прекратят шуметь веселые дети, никогда не перестанут на них кричать старшие. Все поглотила враждебная холодная темнота по имени Смерть. Ветер гуляет по пустым хатам, заглядывает в каждую щель, скрипит незапертыми дверями, громыхает ставнями. Нигде никого. Одиночество и тишина, которая уже даже не пугает. И только ветер носится по крыше и угрюмо воет в дымоходе…

Кто-то рядом. Очень близкий, до щемящей боли желанный и родной. Говорит, что у нее губы пахнут подмороженными яблоками. Варя знает, что такие слова она слышала только от одного человека. Кто он? Почему она его не видит? И сколько можно существовать в состоянии полусознания и полусна? Как разделить сон и реальность? И чей голос она слышит среди глухой тишины и пустоты? Мужской голос кажется таким знакомым и родным. Да, именно он когда-то говорил, что ее губы пахнут подмороженными яблоками. Варя почувствовала, что где-то в подсознании появилось желание вспомнить, чей это голос, и в последний раз, перед тем как отдать свою жизнь смерти, увидеть его лицо.

– Андрей, – шепчут ее потрескавшиеся губы.

Она вспомнила его! Она видит рядом родное, взлелеянное в мечтах лицо, слышит его голос и не хочет, чтобы это видение закончилось.

– Андрей, я… не хочу… умирать…

– Варя, милая, моя любимая! Все будет хорошо! Я с тобой!

Она устало закрывает глаза. Она безгранично верит этому голосу…

Андрей не отходил от Вари и детей несколько дней. Известил Ольгу, и она сразу же принесла приличный узел муки.

– Если бы я знала, что ты так быстро ослабеешь, – говорила она, когда Варя уже могла понимать, что происходит. – Закрутилась, как белка в колесе. То на работе, то дети тоже слабые были. Ничего, уже самое страшное позади. Благодари Андрея за то, что вытащил оконное стекло и залез посмотреть, почему тебя так долго не видно. Я уже все постирала и посушила. С Манькой Зайцевой договорилась, что будет носить тебе стакан козьего молока в обмен на муку. Я Андрею приказала, чтобы не вздумал сразу напоить этим молоком, потому что еще хуже будет. Нужно разводить водой, перекипятить и давать понемногу, – поучала она. – Дети потихоньку выздоравливают, они быстрее тебя начнут бегать.

Андрей днем был на работе, заглядывал домой – там остались два его брата, – а вечером приходил к Варе. Она еще была такая обессиленная, что не могла подниматься. Но каждое его слово действовало как целебный бальзам. Рядом с ним постепенно рассеивалось безразличие, исчезало от его улыбки, взгляда, от его заботы. Он кормил ее из ложки, поил, протирал смоченным в теплой воде полотенцем губы, лицо, тело, обтянутое посеревшей кожей, и почти прозрачные пальцы с белыми ногтями. У Вари уже не было того мертвого, опустошенного взгляда, как в тот день, когда он ее нашел в холодной хате. Варя видела, как Андрей радовался, словно ребенок, когда Маргаритка сделала первый шаг. Он сам ползал на корточках, приглашая Сашка играть, и мальчик пополз. Варя уже заглянула в стеклянные глаза смерти, почувствовала на себе ее холодное дыхание… Теперь она знала, что должна жить, чтобы опять не подпустить костлявую к своей семье. Она выиграла поединок со смертью, и помог ей в этом Андрей.

До весны, до нового урожая было еще далеко, но Варя знала, что нужно подняться с кровати к тому времени, как сойдет снег и солнечные лучи отогреют исстрадавшуюся землю.

На беду ли, на счастье ли, в колхозе начали дохнуть лошади от сапа. За селом выкопали яму под скотомогильник, а чтобы люди не забирали погибших животных, трупы обливали карболкой. Андрей с Ольгой, как только услышат, что сдохло животное, идут ночью с топорами. Изголодавшиеся люди чуть ли не разрывали на куски погибший скот. Топором удавалось отрубить хороший кусок мяса. Андрей часть нес домой братьям, другую – Варе. И хотя он подолгу вымачивал мясо в сенях, все равно очень тянуло карболкой. Даже из сваренного мяса не выветривался стойкий неприятный запах, но оно немного прибавило сил Варе и детям.

Они с Андреем никогда не вспоминали прошлое. Лишь часто говорили о весне, которую все ожидали с надеждой.

– Вот дотянем до весны, и будет легче, – успокаивал Андрей. – Пойдет щавель, зацветет акация, потом созреют овощи на огороде. И все наладится. Все будет хорошо.

Варя еще не знала, сможет ли набраться сил, чтобы подняться с кровати, не говоря уже о работе на огороде, но она любила вслушиваться в его спокойный мягкий голос. Она верила, что так и будет. У нее даже появилась надежда, что с наступлением весны вернется отец.

Райком партии срочно отзывал Быкова, поэтому Григорий Тимофеевич поспешно готовился к отъезду. Он достал из ящика все бумаги и печать, разложил на столе и принялся приводить их в порядок. Все было бы хорошо, если бы не случай с Пантехой. И надо же такому случиться как раз в последний день его пребывания в Подкопаевке! Хотя что с него взять? Дурак есть дурак. Быков искоса посмотрел на Лупикова. Тот сидел за столом, уставившись в чистый лист бумаги.

– Григорий Тимофеевич, – вскинул глаза на Быкова, – может, ты напишешь?

Быков недовольно потер подбородок.

– Нет, Иван Михайлович, – сказал он, про себя отметив, что испытывает какое-то удовольствие, видя, как пот обильно покрывает красный лоб однопартийца. – Привыкай работать без меня. Моя миссия, направленная на укрепление данного села, окончилась. Партия отзывает меня для нового важного задания.