— Поехала не к своим родителям, а до моих. Живут голодно — в тылу теперь совсем туго. Высылаю им все свои гроши.

Тут только друзья заметили, что Иван до сих пор в грубых яловых сапогах, которые носил еще в училище. Зосимов с Булгаковым, складывая воедино по две получки, справили себе хромовые.

Покопавшись в бумажнике, Горячеватый достал затертое письмо и дал ребятам прочитать одно лишь место:

"У нас все хорошо. Мне бы только увидеть тебя, только перемолвиться словом и больше ничего не нужно. Ночью я выхожу на улицу, смотрю в темноту и разговариваю с тобой. Мне кажется, что и ты со мной говоришь в это время…"

Тут же Горячеватый отобрал письмо, поглядев на каждого весьма многозначительно.

Зосимову подумалось, что вот есть же душа на свете, которая так любит Ивана Горячеватого.

— Будете писать, передайте там от нас привет, — сказал он.

— Ладно, передам, — согласился Горячеватый. — И добавил то, что, видно, являлось самым главным: — Сына ждем.

После такого сообщения полагалось, наверное, торжественно помолчать, как понимали Зосимов и Булгаков.

Лежавший на кровати Горячеватый мечтательно закатил глаза к потолку — оказывается, и это он умеет!

Вдруг повернулся на бок, да так, что кроватная сетка заскрежетала железом.

— А где Розинский? Он, слыхал я, тоже в вашем полку?

Друзья виновато потупились.

— Га? — нетерпеливо окликнул Горячеватый.

Булгаков ответил тихо:

— Костю Розинского сбили.

— Правда, пока неизвестно, что с ним, — торопливо добавил Зосимов. — Может, живой…

Горячеватого будто подбросило на кровати. Он сел, глыбой нависая над ребятами.

— Отак взяли и сбили?

Вадим начал было рассказывать, как получилось тогда в воздушном бою, но Горячеватый слушал плохо.

— А вы обое где были?! — закричал он на младших лейтенантов.

И давай ругать их вдоль и поперек: почему не прикрыли товарища в бою, почему не отсекли немца, который открыл уже прицельный огонь? Тут надо было что угодно применить, вплоть до тарана. Выходило так, что Булгаков и Зосимов во всем виноваты, хотя и дрались в том бою не рядом с Костей, а в другом месте.

— Если не можете прикрыть товарища, ваше присутст-вие в строю не обязательно! — сказал Горячеватый, рубанув воздух ладонью.

Как это напомнило ребятам прежнего Горячеватого-инструктора: "Утеряли направление во время пробега на пятнадцать градусив — ваше присутствие в кабине не обязательно". На какое-то время Горячеватый вновь стал инструктором, а Вадим с Булгаковым — курсантами. Дохнуло друзьям в лицо аэродромным ветром школы ускоренного типа.

Горячеватый успокаивался, сбавлял тон. Начали доходить до него отрывочные пояснения младших лейтенантов — они ведь и сами тяжело переживают.

Заговорили, наконец, о том, что боевые потери на фронте неизбежны, тут уж ничего не поделаешь.

— Только Розинского мне дуже жалко, — сказал Горячеватый. — И парень хорош был и летал неплохо.

Вадим с Булгаковым переглянулись. Это так он говорил теперь о том, кого нещадно ругал после каждого учебного полета, грозился отчислить.

Времена меняются…

В комнату начали заходить другие летчики, здешние жильцы. Знакомились, крепко пожимая друг другу руки и называя себя просто по имени: Колька, Серега, Степан. Завязался летный разговор, которому конца-краю не бывает, пока не вызовут на аэродром.

— Мы вообще-то улетаем отсюда, знаете? — сообщил Горячеватый. — Нас одна эскадрилья только зосталась. Завтра утречком и мы — фюить…

— А куда? — поинтересовался Булгаков.

— Наш полк переводят из ПВО во фронтовую авиацию. — Горячеватый посмотрел на друзей с выражением превосходства. — Так что доверяем вам полностью прикрытие дальних подступов. А мы ище повоюем! Мы ище погоняем хрицев над Берлином.

Горячеватый вскочил с кровати, изображая ладонями рук улепетывающего "месса" и настигающего его истребителя. Звонкий щелчок пальцами — и кувыркнулась сбитая ладонь.

Валька и Вадим откровенно ему позавидовали: вот повезло человеку, попадет в самое пекло воздушных сражений.

Высоченные сосны стояли на песке, напоминая гигантские зонты. В лесу была строгая чистота. Воздух, крепко настоенный на хвое и спелой рябине, остуженный первыми октябрьскими заморозками, хмельно кружил голову. Вадим бродил под высокими зелеными сводами, часто натыкаясь на золотые россыпи солнечных бликов.

Иногда Вадиму хотелось побыть одному и помечтать о чем-то светлом, хорошем — таком, что одновременно похоже и на дивную сказку и на суровую быль.

Лесной склон привел к озеру.

Вадим поднял с земли полную пилотку брусники, которую насобирал по дороге к озеру, и зашагал назад. Надо было зайти в общежитие, высыпать ягоду во что-нибудь.

Наружная дверь была распахнута. Вадим вошел в коридор без шума и в полутьме стал искать ручку внутренней двери. Беззаботный женский смех, какая-то возня там, за дверью, заставили его замереть на месте: он узнал голос Нины Голиковой. И еще он явно расслышал хорошо известный в полку хриплый басок начштаба майора Мороза. Что они там делают вдвоем? Звонко чмокнул поцелуй… Второй, третий, серия поцелуев! В финских домиках стенки тонкие, наполовину картонные — все слышно…

Вадим отступил от двери, стараясь не шаркнуть ногой. Через все ступеньки спрыгнул с крыльца и почти бегом бросился от этого места. Ему было душно, он покраснел, будто побывал в парной баньке.

— Ах ты, гадюка такая! — крикнул он отчаянно.

Пилотка описала дугу, и брусника рассыпалась розовой радугой. Все немногие ругательства, какие знал Вадим, были выплеснуты на Нинку Голикову.

Беспрерывный маневр между соснами несколько успокоил его. Сейчас он вернется, по-хозяйски рванет дверь и скажет им пару горячих в лицо.

Домики стояли колонной, как вагоны поезда. Вадим миновал один, второй, направляясь к третьему. Стоп! Во втором распахнуто окно, и табачный дым оттуда валит, как из трубы.

Так вот оно что: он заблудился! Вместо третьего домика он попал тогда во второй, в котором, наверное, отвели комнату начальнику штаба. Надо же, занесло его. Ошибся дверью и напоролся на такое дело. И хорошо, что ошибся, — иначе ничего бы не подозревал. Вадим зло сплюнул.

Никогда не имел привычки подслушивать, но сейчас потянуло его к чужому окошку. Надо выяснить все до конца. Зашевелилась в душе даже такая малая надежда: а вдруг Мороз снасильничал и нужна девушке защита — Вадим готов на все!

Подкравшись сбоку к открытому окну, Вадим услышал неторопливый разговор:

— Кто будет жить у тебя по соседству, Миша?

— Замполит, кажется.

— Тогда к тебе и не зайдешь…

— Да, того надо остерегаться — на партсобрание потянет. Я буду подавать тебе сигнал, когда его здесь нет.

Минутное молчание. Потом ее грудной хохоток:

— Вообще, Михаил, у тебя есть соперники. Один младший лейтенант из третьей эскадрильи влюблен в меня по уши. Симпатичный мальчик. Дарил полевые цветы, рисовал мой портрет…

— Я его посажу на гауптвахту, такого соперника.

Они рассмеялись оба. А Вадим ринулся прочь от окна, кусая губы в бессильной ярости, жалея только о том, что нет у него сейчас в руках какой-нибудь противотанковой гранаты.

Вечерком летчики собрались навестить деревню за озером. Уже кто-то из новоселов аэродрома побывал там и доставил точные разведданные: в деревне живут ленинградские студентки, присланные на заготовку торфа.

Пошли многие. Чтобы не сидеть одному в комнате, подался с ними и Вадим.

На берегу нашлось несколько лодок. Вычерпали воду, весел не было — затесали старые, трухлявые доски. И двинулась флотилия завоевывать противоположный берег. На носу переднего челна сидел, вперив глаза вдаль, ярко-рыжий корсар, Бровко. Был вздернут на лозине гюйс — неопределенного цвета носовой платок.

Девчат в деревне оказалось множество. Днем их не видно, потому что все на торфоразработках, а к вечеру в каждом домике собиралось по восемь-десять хозяек. Никакого хозяйства у них, конечно, не было — только сухой паек, выданный на время работы.