— Во как надо устраиваться, — сказал вполголоса Булгаков. — По виду начклуба какой-то или казначей, а номерок отдельный имеет. Не то что ты, инспектор техники пилотирования.

— Куда уж нам, строевым офицерам. Дали койку переспать, и на том спасибо, — ответил Зосимов. — Ты видел, входя в гостиницу, сколько народу толпится у окошка администратора?

— Видел…

— И подполковники, и полковники, и постарше нас с тобой. А над окошком табличка висит: "Мест нет".

— Для кого нет, а для кого и есть.

Толстенький майор независимо вышагивал впереди них, и если не слышал, то, наверное, догадывался, о чем разговор. Оглянулся: лицо у него было красным и злым.

На первом этаже — большая столовая, работающая с утра до вечера и всегда с перегрузкой. А в цокольном этаже — буфет, где можно посидеть с другом и спокойно побеседовать. Две официантки — Маша и Шура, — чьи молодость и зрелые годы прошли между этими столиками, знают в лицо, наверное, половину офицерского корпуса. Булгаков дружески кивнул обеим, как старым знакомым, и они ответили ему приятно-кокетливыми, сбереженными с молодости улыбками.

— Машенька, — попросил Зосимов, — неси-ка нам, пожалуйста, по сто пятьдесят граммов чайку. Лимон, шпроты — все, что полагается.

Маша отлично поняла, какого надо "чайку". Принесла коньяк.

— Так вот… — Зосимов поднял рюмку. — В нарушение своего сухого закона, вопреки всем невзгодам, пью за то, чтобы ты, Валентин Алексеевич, стал генералом.

Косаренко обладал каким-то удивительным чутьем: он появлялся там, где вот-вот должен вспыхнуть спор, в полку не помнили случая, чтобы копья ломались без него.

В этот раз, когда штурман наведения нервничал и готов был крепко ругнуть одного-другого летчика, замполит бесшумно проник в герметические двери КП и подсел к экрану.

По светло-зеленому полю индикатора кругового обзора двигались белые точки. Расстояние между ними сокращалось — это значило, что перехватчик настигает цель.

Предварительное наведение протекало спокойно и ладно: штурман давал команду по радио, летчик тотчас же ее исполнял. Но вот истребитель выведен в исходное положение для атаки, на КП с нетерпением ждут от летчика пару слов: "Цель вижу", а он все молчит. В воздухе — первоклассный летчик, командир звена. Наверняка же видит цель на своем бортовом радаре, а помалкивает: вдруг исчезнет?

Штурман наведения и так и сяк ему подсказывал, уточняя курс, высоту, скорость, — в ответ молчание.

— Долго ты его за ручку водить будешь? — не утерпел замполит.

— Хе-хе! — сердито усмехнулся штурман наведения, показав замполиту свой ощеренный профиль. — Некоторые господа перехватчики привыкли, чтобы их подводили к самой цели, вплотную.

Косаренко покачал головой.

— А ты проверь, видит он цель или нет. Скомандуй ему отворот.

Штурман подал команду выводить из атаки. Летчик тут же закричал: "Цель вижу!"

— Ага, жалко стало! — рассмеялся замполит. Он уточнил фамилию летчика и что-то записал себе в блокнот.

Перехват не состоялся.

Наморщив лоб, сидел в углу на табурете Косаренко, усталый и мрачный.

— Встреча летчиков и офицеров наведения когда намечается? — спросил он.

— Завтра, после разбора полетов, — ответили ему.

Косаренко порывисто встал.

— Не завтра, а сегодня хотел бы я с ними поговорить.

Сейчас! — Уходя, он обернулся: — Полеты кончаются. Соберу ненадолго летный состав. И вас приглашаю, штурман наведения.

— Есть, товарищ подполковник.

Собирать летчиков специально в методическом классе или в парашютной, где обычно занимались, Косаренко не стал. Никакой официальности! Завел разговор сразу, врезавшись в толпу очкастых, затянутых в высотные костюмы и оттого поджарых, похожих на донкихотов людей. Черные глаза Ивана воспаленно заблестели, когда он нацелился на капитана, упустившего нынче воздушную цель.

— Разминулись, говоришь, как в море корабли? Сел на спину бомберу и не заметил! Слез и полетел дальше…

В толпе летчиков послышались иронические восклицания, исподволь назревал смех и вот-вот должен был взорваться.

— Для таких перехватчиков надо указки повесить на небесах: направо пойдешь — цель найдешь, налево свернешь — ни хрена не найдешь.

Взрыв хохота.

Когда стихло, капитан сказал:

— Я высоту нечаянно перебрал, товарищ подполковник. Сам не заметил, как перебрал, и потому проскочил над целью.

— А-а-а… — Косаренко сразу сделался серьезным. — Хорошо, хоть признался, а то бы мы так и не узнали, почему ушла цель.

Ошибка есть ошибка — за это не наказывают, на этом учат. Косаренко оставил капитана в покое, начал подступать к другим летчикам, к тем, которые хитрили в воздухе, кого штурману пришлось "водить за ручку".

Иногда на аэродром истребителей-перехватчиков прилетал замкомандующего. Сюда он наведывался чаще, чем на другие аэродромы, а почему — надо у него самого спросить. Это был один из тех авиационных генералов, кто и в зрелом возрасте и при высоком ранге отказывался от пассажирского кресла в транспортном самолете. Садился в сверхзвуковой истребитель и летел, куда ему нужно.

Как он сажал машину! Глиссада снижения — что по лекалу вычерченная, скорость чуть занижена, угол чуть увеличен — и вот истребитель, этот вздыбленный дракон, приземлился, нежно касаясь бетонной полосы.

Летчики выходили смотреть, когда заходил на посадку генерал.

Когда же он вылезал из машины и менял гермошлем на фуражку, обнажая при этом на мгновенье седую голову, летчики держались подальше: мало ли о чем спросит. Генерал не только летал отменно, но и в технике и в аэродинамике был силен.

Алешка же Щеглов набрался однажды нахальства. Подошел к генералу, щупленький такой, подлетыш, козырнул.

— Товарищ генерал, лейтенант Щеглов, разрешите обратиться.

— Ну? — генерал повернулся к нему вполоборота, продолжая следить за движением самолетов на бетонке.

— Какую вы скорость держите на снижении, после ближнего привода?

Юный летчик задал чисто профессиональный вопрос старому летчику. Почему бы не ответить вот так же просто? И генерал назвал ему скорость. Она была километров на двадцать меньше положенной.

— Только вам… Щеглов, кажется?

— Так точно, товарищ генерал: Щеглов.

— …Вам не следует, как говорится, перенимать мой опыт. Лучше придерживаться инструкции по технике пилотирования.

Щеглов откозырял. Быстрым движением генерал протянул ему руку, хотя они не здоровались и не прощались.

В тот же день — были как раз полеты — Алеша попробовал сажать машину при заниженной скорости и увеличенном уголке, попробовал выписать на подходе к бетонке плавную, красивую дугу.

Эксперимент не удался.

Строгое соответствие скорости, угла не так-то просто было подобрать. Трудноуловимый предел балансирования то и дело ускользал, наверное, так терял бы тонкую струну под ногами малоопытный канатоходец. На заниженной скорости машина вдруг стала проваливаться. Поддержать ее тягой двигателя! Рычаг газа дан вперед, но пока-то турбина выйдет на большие обороты, пока-то дождешься скоростного рывка…

Тяжелый самолет с усеченными до предела крылышками мог держаться в воздухе лишь на двигателе, а парить, как планер, не умел. Глиссада снижения получилась у Алеши с двумя крутыми уступами. При последнем провале едва успел подхватить машину у земли. Чиркнул колесами по грунту до бетонки, поднялось облако рыжей пыли…

— Спокойно! — предупредили по радио. С вышки все, конечно, видели.

Второй раз самолет опустился уже на бетонку. Покатился.

— Парашют есть, — услышал Алеша в наушниках. И одновременно почувствовал силу тормозного парашюта, сдерживавшего бег машины.

Вытирая пот после сущей бани в кабине самолета и после чувствительной вздрючки от командира эскадрильи, Алеша сказал себе: "Нет, ну его к черту!"

Он решил вернуться к доброму, испытанному методу, четко и ясно описанному в инструкции по технике пилотирования. Но какая-то заноза, видимо, осталась. Однажды при заходе на посадку потеря скорости подстерегла его, как злая собака. Опять выхватил машину на последних метрах высоты. Еще хуже получилось в другой раз ночью. Ночью вообще летать страшно, если честно признаться, а тут еще такая ошибка. В темноте ничего не видно, только слабый пунктир огоньков показывает, что там полоса. Тянется пилот, следит за огоньками и незаметно для себя опускает нос машины. И тут она как ринется вниз…