Дети подергали его за бороду, убедились, что борода неприклеенная. И оробело притихли. Они поверили.
Умиленные родители наблюдали издали всю эту сцену.
— До свиданья, — сказал Дед Мороз. — Желаю вам здоровья и успехов в учебе.
— Ну, как? — поинтересовался Иван Иванович Панадаки, когда они двинулись дальше. — Разыграли?
— Разыграл, — чуть поморщась, ответил Вадим Петрович. — Это не трудно. У детей очень развито воображение. Они охотно включаются в игру.
— Теперь на Гоголя?
— Да, на Гоголя.
Позади, в метели, сузились и растаяли огни. Тьма делалась плотней, а снеговые колеи глубже, и «Волгу» ощутимо мотало в этих колеях, когда пробуксовывал то один, то другой скат машины. Но Иван Иванович был опытным водителем и легким поворотом руля выправлял положение.
Справа показалась бетонная глыба электростанции, окутанная паром. Глыба светилась и дышала.
— Работают, — с удовлетворением сказал Пападаки. — Праздник не праздник, а свет подавай…
— Разумеется, — кивнул Вадим Петрович. — Непрерывный цикл. Тут с праздниками не считаются. А, например, доменное производство? Задули — и десять лет не отойди. Нефтепереработка тоже…
— А на железной дороге? — подхватил Иван Иванович. — Едут. Новый год, а они едут. Ну, пассажиры — тем еще выпить можно, закусить, ресторан даже. А вот машинисты, поездная бригада? Тут — работай.
— Милиция. Скорая помощь. Дикторы.
Иван Иванович включил радио. Приемник заурчал, собираясь с духом, и вдруг выплеснул на полной громкости вибрирующие, раскатистые, похожие на звон гуслей звуки: «Тррр-ам… тррр-ам…» Темп многообещающе убыстрялся.
Вадим Петрович поймал себя на том, что пытается прищелкивать пальцами, а у него не получается — руки были в рукавицах, большой палец отдельно от остальных. Покосился на водителя: а ему как музыка? Ведь это — Микис Теодоракис. Его знаменитый зажигательный танец «Сертаки». Сейчас пойдет быстрее, еще быстрее. Отчаянный танец, отчаянный Микис!.. Ну, а как ему, соседу, человеку по фамилии Пападаки? Ведь у него были деды, были прадеды. Кровь, она…
— За праздники всем доплачивают, — сказал Иван Иванович.
Юрасов пожал плечами.
Надвигалась улица Гоголя: такими же точно огнями, как и те, что остались позади. Уже обозначились в снежной карусели плоские крыши пятиэтажных домов, таких же, как были и там. Город строился одновременно в разных местах — близ промыслов, — и улица Гоголя была как бы продолжением улицы Пушкина — прерванной и возобновившейся через несколько километров. Когда-нибудь они дотянутся друг до дружки, сойдутся — вот как тогда быть с названием?
В окнах — сквозь кисею гардин, сквозь пеструю ткань занавесок — было различимо сверканье елочных игрушек. Были видны подвижные людские силуэты: там встречали гостей, лобызались, рассаживались, а кое-где уже поднимались с тостами, провожая старый год…
Вообще, в Соснах был такой обычай — сесть за стол пораньше и как следует проводить старый год.
Вадим Петрович Юрасов убедился в святости этого обычая, позвонив у двери. Ему открыли. Но не успел он в прихожей начать торжественное свое «Здравствуйте, дорогие дети!», как из комнаты, где царил оживленный гомон, выскочил Рябков, старший плановик треста. Вгляделся, узнал, взмахнул руками:
— Вадим Петрович! Лапушка!..
— Прошу прощения, — сухо сказал Юрасов. — Вы ошиблись. Я никакой не Вадим Петрович. Я — Дед Мороз.
Он долго копался в мешке, пряча свое рассерженное лицо, пряча свое справедливое негодование.
— Примите мои скромные подарки, — обратился он к детям, когда вернулась улыбка.
— Спасибо, — сказали дети.
Рябков же, осознавший свою оплошность и потому враз протрезвевший, вышел следом за ним на лестницу.
— Ах, я дурак, ах, скотина… — раскаянно извинялся он.
— Да. Это непедагогично, — согласился Вадим Петрович. — Кроме того, вы знали, что я выполняю общественное поручение.
Он уже был внизу, когда Рябков, свесившийся над бездной, сделал последнюю попытку загладить свою вину:
— Вадим Петрович, лапушка, вернитесь! Ну, хоть по рюмочке…
Юрасов пнул валенком парадную дверь.
А когда они проезжали мимо другого пятиэтажного дома, который не значился в списке, он приник, Дед Мороз, к прихваченному инеем боковому стеклу и проводил хмурым взглядом одно-единственное темное окно среди светлых окон.
Да.
— Я Дед Мороз. А вас как зовут?
И тут детей было двое, два мальчика — один лет двенадцати, другой лет семи. А родителей дома не было, они, вероятно, ушли в гости. В комнате сиял включенный телевизор.
— Спасибо, — сказали мальчики, приняв подарки. Они приняли эти подарки как должное, и само появление Деда Мороза они тоже приняли как должное.
И, кажется, им очень не хотелось отрываться от телевизора: там давали, как обычно под Новый год, «Карнавальную ночь».
— Садитесь, — пригласил старший мальчик. — Посмотрите.
— Сейчас он будет кричать «Люди!», — заранее млел от восхищения младший. — Филиппов.
— Мне, откровенно говоря, некогда… — замялся Вадим Петрович.
Но он вспомнил, что это и впрямь очень смешно. Кроме того, квартира была на пятом этаже, и он задохнулся, взбираясь сюда с тяжелым мешком. Поэтому он присел на диван рядом с мальчиками.
Филиппов, изображавший подвыпившего лектора, появился среди бутафорских елок — кадыкастый, в чеховском пенсне — и, подумав, что заблудился в лесу, ужаснувшись своему одиночеству, заорал: «Лю-у-уди!..»
Дети захохотали. Вадим Петрович тоже рассмеялся.
Теперь Филиппов, держа портфель в откинутой руке, танцевал лезгинку. А потом пела Людмила Гурченко.
Мальчики, не отрываясь, смотрели на экран.
Вадим Петрович вдруг подумал, что это, в общем, несколько странно: то, что их, детей, в гораздо меньшей степени занимает сидящий рядом с ними Дед Мороз, у которого всамделишная борода и который принес им сладкие гостинцы, чем телевизор, и этот старый фильм, и эта курносенькая изящная актриса, похожая на Азу Марееву.
— До свиданья, — сказал, вставая, Юрасов.
Старший проводил его к двери, вежливо пригласил:
— Заходите.
В соседнем подъезде случилась заминка.
Он позвонил. В квартире долго никто не отвечал. Потом зашлепали босые ноги, и чуть хрипловатый, спросонья, детский голос осведомился:
— Кто там?
— Дед Мороз, — сказал Вадим Петрович.
За дверью воцарилась тишина. И Юрасов позвонил снова.
— Кто там?
— Это я, Дед Мороз. Открой, пожалуйста, я принес тебе подарок.
— Да?.. Но, понимаете, я один дома. Мама и папа ушли.
— Тебя заперли?
— У меня есть ключ. Но они не велели открывать. Сказали, никому не открывай…
— Ну, а если Дед Мороз?
— Не знаю… Понимаете, у нас в доме обокрали квартиру. И теперь все боятся.
— Ясно, — сочувственно сказал Вадим Петрович. — Но я Дед Мороз, настоящий Дед Мороз. Я должен вручить тебе новогодний подарок.
За дверью опять наступило тихое, мучительное, может быть, даже слезное раздумье.
— Послушайте, — раздался потом робкий голос. — Дяденька Дед Мороз, знаете что? Вы, пожалуйста, положите мой подарок возле двери. А когда вы уйдете, я открою и возьму… Ладно?
— Ладно, — вздохнул Вадим Петрович и положил кулек у двери.
Спускаясь, он старался погромче топать, однако на нем были очень мягкие валенки.
— Надо было выезжать раньше, — сказал он в машине Ивану Ивановичу. — Часов в семь или восемь. А сейчас дети уже легли спать. Все это недостаточно продумано.
На циферблате часов, вделанных в приборный щит автомобиля, стрелки показывали половину двенадцатого.
Походка людей — тех, что еще оставались на городских улицах, — сделалась торопливей и суетней. Они уже не шли, а почти бежали: со свертками, без свертков, а какой-то чудак пересекал дорогу с пышной елкой на плече — вот уж действительно припоздал…
Вадим Петрович вспомнил, что однажды он все это уже наблюдал — вот так, со стороны.