— Обними меня, рабыня.

Он приподнимает мой локоть, и я обнимаю его обеими руками. Сжимая мое предплечье, он показывает мне, что желает, чтобы я крепче его обхватила. Все внутри меня протестует, пока я заставляю себя повиноваться. Его губы пытаются уговорить мои открыться, и я зажмуриваюсь сильнее, пытаясь приспособиться к интимной близости, которая противоречит моему внутреннему состоянию. Воспоминания о моей семье наваливаются на меня, и я не сдерживаю всхлип.

— Я не могу это сделать, — вздыхаю я и отворачиваю голову. Выражение его лица, которое я вижу лишь мгновение, подсказывает мне, что Господин вернулся.

— Не можешь это сделать? — он прищуривается еще сильнее, и его взгляд становится злым. Пылающим. Мои руки сдернуты с его шеи и падают на кровать. — Не можешь это сделать? А теперь? Ты можешь сделать это теперь, рабыня? — его рев заставляет мое дыхание участиться, опасаясь, что я нанесла существенный вред. Я открываю рот, но прежде чем успеваю заговорить, его ладонь крепко прижимается к моим губам. — Ни слова. Я все равно с тобой закончил. Я оставлю тебя в твоей комнате, — его член врезается в меня, когда он наклоняется вперед, хватает сначала одну манжету, а затем другую. Я кричу, понимая, что это приносит столько удовольствия, что я едва могу чувствовать страх.

— Ты не можешь оставить меня здесь, — я пробую под ним пошевелиться, ищу способ выскользнуть и расстегнуть оковы. Это бесполезно.

— Я могу сделать все, что захочу. Я — Господин. Тебе лучше не забывать об этом, — его член все еще стоит, когда он уходит, оставляя меня в холоде, который я чувствую не из–за температуры в помещении. Впервые, я действительно его обидела, и я не уверена, что чувствую по этому поводу. 

Почему трахаясь вчера вечером, я подумал, что что–то изменилось? Диана не хочет меня. Не настоящего меня. Она видит во мне лишь варвара. Какого–то ненормального мужика, который похитил ее и держит в плену в этом огромном доме, где у нее нет права голоса или контроля над чем–либо. Эти мысли ввели меня в заблуждение и подтолкнули к тому, что я решился показать ей свою другую сторону. Мне казалось, что она готова испытать все то, что я еще мог бы ей предложить. Бл*дь, как же я ошибался. Единственная вещь, которая нужна от меня этой женщине — это ГРЕБАНАЯ пуля.

Я поднимаюсь вверх по лестнице и прохожу мимо своей двери, направляясь прямо к шкафу, чтобы взять какую–нибудь одежду. Рывками натягиваю на себя ткань, и каким–то образом мне все же удается одеться, а не изорвать вещи. Галстук болтается в моей руке, и я со всей силы бросаю его на кровать. Моя грудь болит так, словно я протянул ей нож и позволил вогнать его себе в сердце, которое не билось с тех самых пор, как я потерял свою семью. Как я мог быть таким глупым? Я снова и снова задаюсь этим вопросом. Мне нужно все исправить. Придется вернуться к первоначальному плану. Дело не во мне и даже не в том, чего я хочу. Необходимо поступить так, как будет лучше для нее.

Я останавливаюсь, позволяя всему этому уложиться в моей голове. Ключи оказываются в руке прежде, чем я успеваю закончить собственную мысль. Звук моих шагов едва различим, когда я спускаюсь по лестнице. Дверь, за которой хранится мой контрольный набор, открыта. Я вхожу, хватаю баночку с таблетками и вытаскиваю темно–красную пилюлю из секретного отсека, лежащую отдельно. Есть только один способ узнать наверняка, насколько далеко готова зайти моя рабыня. Пришло время ее испытать.

Таблетки гремят в пузырьке из–за дрожи в моих руках. Во второй руке я прячу другую таблетку и направляюсь в подвал. Мой желудок сжимается, когда я спускаюсь в тускло освещенную комнату. Диана поднимает голову. Я вижу, что ей страшно. Она отползает к изголовью кровати и прижимает колени к груди. Как только она замечает, что я держу в руках, ее глаза встречаются с моими.

— Покончим с этим, — я подхожу к небольшой раковине и наливаю стакан воды. Отхожу от нее и ставлю кружку на тумбочку. Ее дыхание сбивается, пока она пытается успокоиться.

— Что ты имеешь в виду под "покончим с этим"? Ты сказал, что я должна заслужить смерть.

Я снимаю манжету, и она свободно падает на кровать.

— Ты безнадежна, Диана. Сейчас же снимай другую манжету.

Ее бровь выгибается от обиды. Не уверен, связано ли это с основным заявлением или с тем фактом, что я обратился к ней по имени. Она выглядит нерешительно, протягивая руку и медленно расстегивая пряжку. Невооруженным взглядом видно, как дрожат ее руки, когда она кладет их на колени. Я не сдерживаюсь и не позволяю ей осознать то, что происходит. Крышечка от банки падает на шелковые простыни, и я вынимаю четыре таблетки, перемешивая их с той, которую прятал в руке.

— Две из них убьют тебя. Все пять сделают так, чтобы ты не страдала, — я оставляю их на открытой ладони в ожидании ее выбора. Я смотрю вниз и едва ли могу обнаружить единственную таблетку со снотворным.

— Что, если ничего не выйдет? — она даже не смотрит на то, что я держу в руке. Я чувствую, как зарождается маленькая искорка надежды, когда она смотрит мне в глаза. Если она не возьмет то, что я предлагаю… будет ли это означать, что в действительности она не готова умереть?

— Все получится.

Она облизывает свои губы и с трудом сглатывает, но все же продолжает смотреть на меня.

— Ты не можешь просто пристрелить меня?

Пристрелить ее. Если бы ее задница уже не побывала в аду и не вернулась обратно, то я бы перекинул ее через свои колени и нашел бы ответ на этот вопрос. Вот как бы это было, но сейчас мне остается только стиснуть зубы, несмотря на свой гнев.

— Ты хочешь, чтобы я сделал за тебя всю грязную работу? — я саркастически смеюсь. — Нет. Если ты хочешь убить себя, то тебе придется взять их.

Диана выглядит устало. Я вижу битву, которая происходит в ее голове, и знаю, что уже выиграл. Независимо от того, что она сделает, это мгновение принадлежит мне. Раньше ей уже выпадал шанс уйти из жизни, но ни одна из предыдущих возможностей не вызывала у нее такого отчаяния. Небольшой шаг, но, тем не менее, весомый.

— Пять секунд, — я держусь прямо, когда она смотрит вниз, на красные капсулы в моей руке. — Четыре. Три. Два…

Она забирает их с моей ладони, и я даже не пытаюсь остановить ее.

— Зачем ты это делаешь? — ее рука сжимается в кулак, удерживая таблетки. Я наблюдаю, как слезы застилают ее глаза, а голос надрывается, после чего она начинает дрожать и закусывает нижнюю губу. — Почему тебе нравится смотреть, как умирают? Зачем было терзать меня или других, если все это время ты знал, чем все закончится? Зачем! — она выкрикивает последнее слово, не позволяя мне ответить. Ее тело врезается в мою грудь, когда она толкает меня на кровать, отправляя таблетки в рот. Я не сопротивляюсь. Даже не пытаюсь освободиться.

Диана тянется за стаканом воды и делает большой глоток, но ее рука по–прежнему остается прижатой к моей груди. Я знаю, что она не доверяет мне и отказывается понимать.

— Я ненавижу тебя, — всхлипывает она и ставит стакан на тумбочку. — Я ненавижу то, что ты сделал. Ты все испортил! — плач только усиливается, и удары обрушиваются на мою грудь один за другим. Проходит несколько минут, и она больше не в состоянии бороться. Я принял каждый удар, позволяя ей смириться с тем, что по ее мнению должно произойти.

— Каким образом я все испортил? — я предотвращаю следующий удар, стаскивая девушку вниз за ноги, а после сажусь верхом на ее колени. Она пытается ударить меня снова, но я держу крепко, и рычу, когда она начинает дергать ногами. Мое предупреждение не успокаивает ее. — Ответь на вопрос, рабыня.

— Ты делал именно это. Ты копался в моей голове. Ты заставил меня…

Рыдания становятся громче, и я не могу сдержаться и обнимаю Диану, крепко прижимая к себе. Я удерживаю ее, ведь она так идеально подходит для моих объятий. Мне хочется держать ее так вечно. Я никогда не позволю ей выйти на свободу.