4. Туманный архипелаг

Рассветало. Ночь в казарме была неспокойной: мучимые похмельем стонали, ворочались, бегали к бочке с водой, новый день страшил их и вот он начался. В казарму ворвался еще не протрезвевший якутатский передовщик Демид Куликалов. В облезлой перовой парке, из-под которой выглядывал кружевной ворот нового женского платья, он сбил на затылок бобровую шапку, закричал, багровея лицом от натуги:

— Господа промышленные и работные! Голодранцы, воры, пьяницы, убивцы!

— Кто голодранец? — зевая, громко спросил Агеев, сел на нарах, растер припухшее лицо, смахнул волосы с клейменого лба, набросил на плечи новый зипун, взятый в долг в Охотске. Он им укрывался вместо одеяла.

Старовояжный передовщик не снизошел до разговора с новичком из каторжных, только слегка повел в его сторону блестевшими глазами. Всем было известно, новых рубах с транспортом не прислали, а старые сносились.

Зато женской одежды привезли с излишком.

— Поднимайся на сход, про зимовку думать будем! — Куликалов молодецки выставил ногу в залатанном бродне, будто желал плясать в ранний час.

Из-за полога выглянул монах без тени сна в лице. Передовщик смахнул с головы высокую шапку, поклонился:

— И вас, батюшки, ваши преподобия, Александр Андреич просит пожаловать!

За окнами казармы, затянутыми сивучьими пузырями, было сумрачно, будто новый день все никак не мог разъясниться. Небо черными шевелящимися тучами навалилось на пустынные холмы острова и занудно моросило невидимым глазу дождем. На площади, посреди Павловской крепости, поставили стол с иконами, шандалом с тремя свечами. Покашливая и покуривая, вокруг него толпились промышленные. Одни хрипло похохатывали, еще не вытрезвев, другие, не выздоровевшие после гульной недели, помалкивали или кряхтели с тоскливым видом.

Из казармы вышли монахи: дородный Ювеналий, долговязый Афанасий и Макарий с темными пучками волос на щеках. Служащие Компании расступились, скинули шапки, услужливо запалили свечи. Миссионеры раздули кадило. Ювеналий кашлянул раз-другой, прочищая горло и запел густым басом, поражая собравшихся силой голоса. После молебна, крестясь и кланяясь, на круг вышел компанейский управляющий Баранов, поклонился собравшимся на четыре стороны и попросил дозволения говорить.

— Говори! — буркнули из толпы. Ювеналий, гася свечи, тоже кивнул.

— Начнем, господа промышленные, работные и преподобные! — Баранов накрыл голову треуголкой и спросил, усмехаясь в усы: — Отдохнули ли?

— Отдохнули, батька, благодарствуем! — пророкотал сход.

— Можно и опохмелить! — проблеял из толпы яманий голосок, другой заискивающе хохотнул и притих.

— Пора браться за дело, детушки! — Баранов повел широкими плечами в тесном чиновном сюртуке. — Их преподобия обижены на меня, звал, дескать, духовных, а сам ни церкви, ни жилья для них не подготовил. Давеча приходил архимандрит, просил палатку под походную церковь — ни одной целой не нашлось. Моя ли вина, что плохо встретили? Бог рассудит! Да, я писал в Иркутск и просил причтов. И вы жаловались, что покойника отпеть некому. Не ждали, конечно, целой миссии, но теперь делать нечего. Надо помочь, господа промышленные! Кто желает строить церковь и дом для миссии за поденную компанейскую плату, подходи к братскому келарю — отцу Афанасию. Кто желает идти в птичью партию по прежним компанейским расценкам — подходи к Семену Чеченеву. Он будет передовщиком, а старостой — Труднов.

— Не люб нам Васька Труднов! — загалдели в толпе. — Пьянствовать будет с Чеченевым… Не верим ему! Кабанова старостой!

— Кабанова так Кабанова! — Баранов вульгарно хохотнул, смутив монахов, хлопнул по плечу стоявшего рядом хмурого сутуловатого мужика с густой бородой и оловянной серьгой в ухе. — С этого хрена моржового каждую чарку будете клещами тащить!.. Ладно! — лицо Баранова стало серьезным. — К мастеру, Алексею Шапошникову и кузнецу Цыганкову на строительство кузни — троих. На рытье и обустройство батареи — десять… С новоприбывшими на поселение царской милостью — разговор особый. Волей охотского коменданта вам следовать далее на Якутатское поселение.

В толпе зароптали:

— Хоть бы бабенок пожалели, здесь оставили!?

— Они люди подневольные, — сам с сожалением вздыхая, развел руками Баранов, — я только исполняю Высочайший указ…

— Хоть бы половину, на развод оставить!? — жалостливо стали просить промышленные.

— Ладно. Посмотрим, подумаем! — Отмахнулся управляющий.

Кто-то из «царской милостью» мужей раздраженно возразил:

— Куда велено, туда и отправляйте!

Многие ссыльные в пути на Кадьяк оценили преимущество положения женатых людей, устали следить за добропорядочностью жен, возмущаться сторонним ухаживаниям за ними и рады были следовать куда угодно, лишь бы подальше от холостяков.

Баранов вынул из кармана бумаги, помахал ими над головой:

— Здесь приказ охотского коменданта, пожелания наших главных пайщиков и Шелихова Григория Ивановича об обустройстве Якутатского форта.

«Милостивый государь Александр Андреевич!» — стал громко и торжественно читать, но споткнулся, пробормотав несколько предложений, неинтересных собравшимся. Поводил носом по строчкам. — А, вот! «Строить нужно так, — обвел взглядом лица партовщиков и вновь зарокотал в полный голос, — чтобы можно было похвастать, что в Русской Америке живут благоустроенно, не так гнусно, как в Охотске…» — далее Баранов снова сбился на полуслове, наткнувшись на строчки, где Шелихов и Полевой ругали его за купленный фрегат, который можно было захватить бесплатно.

— Так вот! — снова поднял голову. — «Старайтесь сделать красивую площадь, от нее улицы в несколько рядов, в лесных местах — просеки с сохранением леса для красоты перед домами, ровные огороды у домов, дома одинаковые, заплоты низкие, красивые… И, ради Бога, ничего деревянного не делайте, временного тоже… Пусть сначала две-три семьи поживут в одном, но хорошем доме, потом расселите. А так же подберите приличное удобное место в центре для казенных помещений: церкви, монастыря, духовного правления для архимандрита, магазина, гауптвахты, конторы и лавки, где старосты и приказчики содержат свои товары.

У работных должна быть одинаковая форма, штык на поясе. Барабаны бьют по утрам и вечерам зарю, музыка в крепости и на батарее для веселия работающим и живущим. Стройте с першпективой на большой город.

Инородцев приглашайте жить вблизи, но чтобы не было их, праздношатающихся по крепости. Монастырь и церковь должны быть устроены так, чтобы монахи и белые священники не мешали друг другу…

Батареи с редутами, меж них — заплот и рогатки вокруг всего селения или хотя бы с опасных сторон. Для входа и въезда — большие крытые ворота, кои именовать „Слава Америки“, „Слава России“, русским или колошам… Редуты именовать в честь Государей… Здесь же верфь… Не может быть, чтобы, хорошо все устроив, не ехали сюда русские селиться добровольно…» — последнюю фразу Баранов прочитал с особым ударением, поднял голову и увидел кислые, недовольные лица. Переступил с ноги на ногу, почесал затылок. — Да, шибко уж того, — пробормотал и добавил громче: — Компаньоны — пайщики совет дают, а решать вам, господа!

— Кто же в том городе жить будет? Разве немцы? — удивленно воскликнул кто-то из новоприбывших каторжан. И, как по сигналу, сход разразился руганью:

— Пущай питерские барышники и алеуты в каменных хоромах живут! Им привычно!

Архангельские мещане, растолкав передовщиков, вышли в первые ряды и потребовали слова.

— Город Архангельский, народ в нем дьявольский! — пошутил Баранов, стараясь разрядить страсти. Опомнившись, опасливо зыркнул на монахов, набожно закатил глаза. — Господи, прости мя грешного, — перекрестился.

— Вам, сыроедам каргопольским, может, и привычно жить в каменных хоромах, устюжанам-табачникам — тоже! — огрызнулся старовояжный стрелок Антипин. Скинул шапку, кланяясь сходу и монахам. — Чего хотят господа компаньоны, главные наши пайщики? Ведая или не ведая того, хотят нашими руками пустынное место превратить в неметчину… Архангельск онемечили, теперь здесь? Где это видано, чтобы русичи под барабан на работу ходили?

Чтобы под музыку за стол садились? Ныне по нужде всякой дрянью сквернимся, после, как питерские бояре, будем устриц сосать под музыку?

Вразумите, батюшки, отцы преподобные?!

Келарь Афанасий, тощий и длинный, потеребив тесемочку на косице, задумчиво ответил:

— Нам с барабаном негоже! Нам с молитвой — и за стол, и на работу…

— Так-то вот! — обрадованный поддержкой монахов, пригрозил пальцем стрелок.

Старовояжный Зиновьев со шрамленым лицом и кружевным воротом женского платья под камлайкой, не спрашивая дозволения, обратился к сходу:

— А я то думаю, отчего десятый год все строю и строю?

«Трехсвятительскую» крепость строил, «Павловскую», «Афогнакский» редут, одиночки всякие… Кто я по контракту? Промышленный! Стрелок! Я зверя добывать прибыл, а не города строить… Иркутским нашим компаньонам — нужда в городах, пусть сами строят за десять рублей ассигнациями при компанейском харче!

Баранов от досады натянул треуголку до бровей, пышные усы стали задираться концами, почувствовав, что спор заходит в опасное русло, где он теряет власть над людьми. Поднял руку, гул не прекратился. Василий Медведников, верный дружок, вынул из-за кушака пистолет, выстрелил в хмурое низкое небо.

— Тихо, господа промышленные! Эдак каждый только себя слышит. Пусть управляющий говорит.

— Ты, Зиновьев, поболее моего на островах служишь, а потому я тебя и слушать, и уважать должен. Но и ты меня выслушай и ответь при людях, чтобы все слышали: в какую партию вчера просился?

— Ну, в якутатскую! — неохотно ответил Зиновьев, воротя нос в сторону.