Так и не договорившись, с припасом хлеба, круп и меда партии стали расходиться на промысел, каждая по своему усмотрению. На другой день ушел бы и Прохор пытать счастье на лайдах, но к острову подошла байдара шелиховских промышленных. Двое русских стрелков остались на берегу, двое пошли в крепость. Караульные окликнули Прохора: дружок зовет, что был осенью. Прохор выскочил за ворота.

— Сысой?! — обнял друга. Вокруг них приплясывала и повизгивала от радости Ульяна. Улыбаясь, подошел Лукин, в длинной рубахе с опояской, в древнерусских крестах. Из казармы тек хлебный дух. Тимофей с Сысоем повели носами и перед глазами замельтешили цветные круги.

— Ой, — всплеснула руками Ульяна. — Вы, поди, без хлеба? — Потащила гостей в поварню. Перекрестившись на образа, почитав «Отче наш…» истекающим от слюны языком, шелиховские стрелки сели за стол перед горкой блинов, пахнущих сивучьим жиром.

— Кочесовых позвать надо, — смущенно пробормотал Сысой, не смея прикоснуться к еде. Все казалось сном и боязно было протянуть руку, чтобы, как во сне, хлеб не исчез со стола.

— Звал уже, — оглаживая бороду, сказал Лукин. — Не идут. Они в позапрошлом году в устье Медной реки с нашими воевали, теперь в смущении… Вы ешьте, я им отнесу!

— Хорошо живете! — простонал Сысой и осторожно потянулся за первым блином.

— Третий день только отъедаемся, — проворчал старовер. — Сквернились всякой гадостью, а меха пайщикам — давай.

Ульяна весело вертелась между печкой и столом, потом подсела к Сысою и, зардев, спросила:

— А где Вася?

— Он в медведниковской партии! — прошепелявил Сысой с блином во рту.

— Вася теперь у Баранова в дружках, — сказал не то с издевкой, не то с печалью и вдруг икнул. — Вот те раз? Объелся, прости, Господи! А думал, пуд проглочу, не замечу.

— Простит, — уголками глаз улыбнулся Лукин. — Не часто грешим.

— Вот уж не думал, что попаду на праздник, — Сысой поднялся, кланяясь на образа: — «Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ…» И вам спасибо! — откланялся лебедевцам.

Тараканов молча перекрестился, накинул парку и пошел к управляющему.

— Мещанин иркутский, — кивнул вслед Сысой. — Грамотный, как бес, говорят, все книги, какие есть, — прочитал, а с десяти шагов ножом в жердину попасть не может.

— Это вас, казаков да крестьян, с малолетства делу учат, — пробасил Прохор, сидя на китовом позвонке с трубкой в руке. — А меня в горной школе чему могли научить? Кабы не дед, пропал бы. Он кистенем такое выделывал, куда нынешним. Разве Терентий Степаныч сможет, — покосился на старовера.

Ульяна снова вскочила, бестолково загремела сковородами.

Посуетившись, села и уставилась на Сысоя немигающими глазищами. Он обернулся, хотел спросить: ты чего?

— Вася-то жив-здоров, слава Богу… А что у него нового… Может быть, женился?

— Васька-то? На ком ему жениться? Он робкий и брезгливый, от кадьячек бегает, если пристают, среди каторжных пока нет вдовиц, прости Господи!..

Постой-ка, а чего ты все про Васю? Приглянулся?

Ульяна смутилась, схватила пустое блюдо. Сысой бросил настороженный взгляд на Прохора. Тот с усмешкой выпустил струю дыма из выстриженной бороды:

— Сохнет по нему! Всю зиму выговаривала, какие хорошие пашенные мужики и какие плохие рудничные мещане. Прошка-бергал вовсе обормот и блудник.

Сысой пожал плечами, заметив, как недобро они переглянулись и не удержался — съел еще блин. В казарму то и дело кто-то входил и выходил. Вот появился знакомый по осеннему якутатскому вояжу, стрелок Баклушин:

— Здоров будь, тобольский мужик! — кивнул Сысою. — Кто тебя на берегу ждет?

— Кочесовы!

— Крестнички?! — Амос Баклушин проковылял к нарам, сел, скинул сапог.

— Экое дерьмо шлют компаньоны, пятку стер, — пожаловался. Сменил стельку, надел сапог, притопнул, ухмыльнулся. — Пойду Афоньку с Васькой попугаю, позапрошлый год чуть не застрелили, псы.

Вошел улыбающийся Тараканов:

— Хлеб в долг дают, договорился с управляющим.

Баклушин с тесаком на поясе подошел к костру, возле которого, поджидая спутников, сидели братья Кочесовы. Их ружья лежали под рукой, двулючные байдарки только наполовину вытащены из воды.

— Резать вас пришел, тати шелиховские! — заявил Баклушин, присаживаясь возле огня на корточки.

— Попробуй, коли сможешь! — хрипло пробормотал Афанасий, посасывая трубку.

— В другой раз! Нож тупить жаль — на вас кожа да кости… Заходите, подкормим. Мы гостей не обижаем.

В тот же день партия Кочесовых ушла с Нучека к Якутату. По наказу Баранова она двигалась вдоль крутого берега, постреливая бобров. Возле острова ее догнал пакетбот «Северный Орел» под началом Шильца. На борту судна было десять семей, прибывших на Кадьяк осенью, царской милостью высланных на поселение вместо каторги.

Через два дня вся партия была возле блиставшей льдом поднебесной горы Святого Ильи. Издали казалось, будто белая стена хребта встает прямо из моря: ни зверю через него не пройти, ни птице перелететь. Здесь бы и кончиться свету белому, но мореходы Бочаров и Шильц говорили, что за стеной еще земля, а дальше опять море.

Вскоре с байдар увидели идущего берегом белого человека с коробом за плечами, к нему и повернули. Это был один из поселенцев-каторжан, высаженных в Якутате прошлой осенью. Окрепший после зимней болезни Василий Кочесов сошел на берег, спросил:

— Гуляешь один, без оружия?

— А без него спокойней! — беззаботно ответил крестьянин-поселенец, радуясь встрече. — С тойоном Николой мирно живем, за драный кафтанишко убивать не станут, а ради ружья могут соблазниться.

— Вон как заговорили, — рассмеялся Сысой. — Осенью выли хуже охотских собак, на погибель, дескать, оставляем.

Поселенец, хихикая и подмигивая, стал говорить о своих сносившихся ичигах, о Ваньке Поломошном, который не дает новые, потому что все променял якутатским колошам.

Неподалеку от крепости, на скорую руку, было поставлено несколько хижин, которые назывались селением «Славороссия». Из оставленных здесь на зимовку от голода и цинги умерли тринадцать промышленных и семь поселенцев. Ссыльные бунтовали, меняли меха на харч у диких и иностранцев, грозили разбить лавку, бранно поносили Поломошного и Шелихова с компаньонами, что те обманули с кормами — на каторге паек лучше, — а к вояжной жизни у них нет привычки.

Алеуты из прибывшей партии тоже подошли к берегу, вытащили байдары и стали есть сырую рыбу с яйцами. К вечеру, уже неподалеку от селения, они увидели на воде сивуча, первого в этом году. Он был с седым загривком и множеством шрамов на шкуре, понятно, что непомерно вонюч. Кроме алеутов, никакой другой островной и материковый народ, не решился нападать на сивуча или моржа в воде. Раненый зверь в ярости топит не только легкие байдары, но и шлюпки. Ыпан с Тынилой метнули в сивучью морду отравленные стрелы с бечевой, к концу которой были привязаны надутые пузыри и, едва увернувшись от разъярившегося зверя, стали грести к берегу.

До него было далеко. Им помог Сысой, раздробив сивучью голову выстрелом из фузеи. Зверь еще долго метался по воде, но не видел ни стрелков, ни байдарок. На него накинули петлю, разрезали горло, надули внутренности и завязали, затем тушу отбуксировали и вытянули на сушу.

Алеуты начали разделывать сивуча, кадьяки копали яму и разводили огонь. Прогрев камни, партовщики выкинули угли, сложили жир и мясо, укрыв травой и дерном, чтобы не выходил пар. Ласты алеуты испекли на костре и, как лакомство, передали часть Сысою, принявшему участие в охоте. Через несколько часов мясо стушилось, оно могло долго храниться. Был постный день. Сысой вздохнул, перекрестился и стал есть, оправдываясь, что у сивуча вместо ног — ласты, значит, он — рыба.

Кочесовы перегрузили часть взятой в долг муки в отдельную байдару и пошли в Якутатскую крепость, передать письменные и устные наставления Баранова. Вернулись они злые, жаловались, что невинно приняли накипевшую злобу поселенцев и едва отбились от них. Отдохнув, партия двинулась дальше на юг и долго плыла вдоль отвесного берега, выискивая место для лагеря. На воде было много уток, часто высовывались любопытные нерпичьи морды, но не было котов. Уже в сумерках партовщики высмотрели вход в залив. Оттуда пахнуло гарью. Байдары вошли в бухту. Здесь скалистый берег выполаживался песчаной отмелью, вырубленный лес чернел гарями и пеплом кострищ, всюду валялись китовые кости, смрадно пахло пропастиной.

— Бостонцы китовый жир топили! — сказал Афанасий, морща нос от дурного духа.

Василий, придерживая лодку веслом на зыби прилива, обернулся к Сысою с Тимофеем.

— Не будет здесь добычи. Китобои все распугали, а ночевать, однако, придется! Поздно искать другое место.

Кочесовы налегли на весла, за ними рассыпалась по бухте вся партия.

Последними шли большие байдары с припасом. Брошенный промысловый лагерь вблизи оказался еще неприветливей, чем выглядел издали. Китобои взяли только жир и ус, бросив гнить сотни пудов мяса. Ожиревшие вороны и чайки хлопали крыльями, щелкали клювами и не могли подняться на крыло.

Прибывшей партии пришлось уйти от бухты в падь с вырубленным лесом, в темноте таскать туда байдары и припас. Там был пресный ручей. Падь продувало, отгоняя смрад. При свете костров партовщики вбили колья в землю, поставив байдарки на бок — походный дом был готов. На костры пришлось рубить пни и собрать головешки, оставленные китобоями. На них разогрели мясо, рыбу, отужинали и сидели возле тлеющих костров. Русские стрелки, как обычно, расположились отдельно, алеуты — особо, у кадьяков был свой костер.

Кто потягивал травяной отвар из кружек, кто дымил трубками. Высокие звезды висели над островом, ночь была коротка. Василий Кочесов, лежа на спине, долго смотрел в небо, потом приподнялся на локте: