Сысой не стал злить товарища, про себя же думал, что ни за какие ковриги не полез бы на борт. Он налег на весло, тихо напевая молитву, которую часто слышал от старой бабки Матрены, лежа с ней на печи:

«Сам един еси Бессмертный, сотворивший и создавший человека, земным… в землю и уходящим… и повелевшим: ты часть земли — уйди же в землю с песней беспечальной: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!» Всхлипывая и покашливая, Тимофей молчал за его спиной, хмуро плескал веслом. По морю шла зыбь, поднимая и опуская лодку. В сумерках волна стала выше, смылся жир с лавтаков, надо было сушить и мазать байдару, но как это сделать на воде? Все чаще приходилось вычерпывать из нее воду:

— Хорошо, если сутки продержимся, — бормотал Тимофей.

— Бог поможет! — не оборачиваясь, отвечал Сысой.

— Бог-то Бог… — со вздохами ворчал товарищ.

Волна становилась все выше. В полночь сквозь тучи тускло светила луна.

Байдара болталась на воде размокшей тряпкой, гребцы уже никуда не правили, только держались на плаву, все чаще и чаще отливая воду.

В жутком одиночестве под огромным и равнодушным небом Тимофей вдруг почувствовал подступающее очарование смерти и смиренную любовь ко всему.

«Естественные процессы!» — старался философски думать о размягчающемся мозге, слабнущем сердце, о затухающей страсти к бытию.

— До вечера не дотянуть — потонем! — вздохнул и, помолчав, смущенно спросил: — Как молятся своему святому покровителю?

— Чему же тебя учили в лавке? — обернувшись, улыбнулся Сысой.

Повторяй за мной, только имя своего святого называй!..

Так шло время. Сысой учил товарища молитвам, а тот рассказывал, как устроена земля, отчего бывают вулканы, как подземные газы выпирают наружу и все вокруг трясется. Сысой любопытствовал. Тимофей рассказывал о разных предположениях, отчего бывает так, заметив, что товарищ слушает вполуха, раздраженно спросил:

— Понял?

— Что тут понимать?! Юша-змей лежит под землей, бздит, смрад наружу рвется…

— О Боже?! — Закатывал глаза Тараканов. — Какой Юша?.. Ладно… Давай-ка лучше споем. Забыл, как начинается, что ты возле креста пел. Печально, но красиво и, в некотором смысле, философски…

«Сам един еси Бессмертный», — охотно читал Сысой. И вдруг закричал: — Парус! Стреляй, Таракан!

Байдару вновь подняло на волне, промышленные вытянули шеи, всматриваясь вдаль. Пока товарищ подсыпал порох на полку фузеи, Тимофей скрипнул пружиной курка, выстрелил из пистолета. Байдара ушла под волну и снова была поднята на пологий гребень. Сысой тоже выстрелил, схватив камлею, стал мотать ей над головой, как флагом… Заметили! Парус выровнялся и стал приближаться. Высокие борта, низкие мачты. Сысой плеснул в лицо забортной водой:

— Чтоб мои глаза повылазили, если это не «Финикс»!

И вот знакомый смоленый борт уже в нескольких саженях, с юта свесилось седое мочало бочаровской бороды, красный нос морехода показывал настроение капитана.

— Кого это по морю носит, думаю? Мне как раз рулевого надобно. Глядь, несет нечистая тобольского татя…

Байдара мягко ткнулась в борт, Сысой попробовал встать на ноги и вдруг почувствовал, что ног нет. Тимофей удивленно шарил вокруг себя руками, выискивая опору, и тоже не мог подняться. Матросы, смеясь, выволокли их на палубу, положили. Кто-то мял им ноги, так, что мотались головы. Бочаров разливал в кружки водку. Помолившись о спасении, Сысой застонал, Тимофей тоже стал корчиться от боли: это кровь пошла по жилам онемевших членов.

— Хорошо! — говорили им. — Болит — значит, оживает.

Они выпили по чарке, затем по другой, поднялись на четвереньки, встали в рост, придерживаясь за ванты, и поверили, что спасены!

Подняв паруса, «Финикс» снова взял курс на Якутат к невидимой в низких облаках белой горе Святого Ильи. Капитан поругивался у штурвала:

— Сколь раз говорил Алексашке — надо перекрестить судно. Без покровителя ходим. Что такое Финикс? Птица иноземная, никем не виданная, проку от нее?! Все равно, что хреном корабль обозвать: людям на смех, себе на погибель…

Сысой, хватаясь за поручни, приплелся к мостику.

— Куда нас занесло, Митрий Иванович?

Вскоре он вернулся к Тимофею, лежавшему под гротом.

— Даже старик не может понять, где нас носило, говорит, нет в той стороне островов. — Сысой вытащил из-под камлайки флягу: — Выпьешь еще? Меня уже отпустило…

На другой день «Финикс» подходил к кочесовскому лагерю. Десяток кадьякских каяков и алеутских байдарок бросились к нему — плясать. На «Финиксе», ради встречи, приготовили чай и сладкую кашу.

— Ужо, устрою диким удивленье? — похохатывал Бочаров, наблюдая за приближавшимися лодками. — Все паруса сбросить! Слободчик, мурло сполосни, надень мою парку и к штурвалу. Тимоха, будешь встречать гостей у грота, трап кинь им так, чтобы твоей морды не разглядели.

Алеуты и кадьяки подошли к борту. Тимофей, скрывая лицо, скинул штормтрап. Гости выскочили на палубу и вместо обычной пляски, вдруг, сбились в кучу, потом бросились обратно, стали прыгать в байдарки под хохот команды. С мостика свесилась седая борода капитана:

— Куда ж вы, гости дорогие? — кричал, хохоча. — Чай кяхтинский, кутья сладкая…

— Бизань приводи к ветру! — скомандовал и сам встал к штурвалу.

«Финикс» подошел ближе к берегу, а от всполошившегося лагеря отошла двулючка.

— Кочесовы идут! — хмыкнул капитан. — Этих и пеклом не напугаешь.

«Финикс» бросил якорь в четверти мили от берега. Вскоре к борту подошли передовщики, поднялись на палубу и нос к носу столкнулись с пропавшими промышленными.

— Живые, что ли?

— Живы!

— Вот радость-то! Грешным делом уже не верили, что вернетесь.

«Финикс» загрузился добытыми мехами, жиром, принял на борт партию Кочесовых, их байдары и взял курс на Якутат. Добыча была богатой: кадьяки и алеуты остались довольны косяками, без них они не смогли бы промышлять в этих местах. Кадьяки стали собираться кучками и о чем-то спорить, потом пришли за советом к Сысою с Тимофеем.

— Шаман плохо камлал, ошибся. Не надо ему давать обещанное после промыслов.

— До дома еще не добрались, в пути всякое может случиться! — посоветовали промышленные. Эта мысль показалась им дельной.

Возле Якутата они не стояли и суток. Управляющий поселением Иван Поломошный отказался выдать добытые меха, сказав, что сам доставит их на Кадьяк. Бочаров спорить не стал, принял часть якутатской партии, которой было предписано зимовать на Кадьяке и повел судно к Нучеку, решив там дозаправиться водой.

«Финикс» прибыл в залив Константина и Елены четырьмя днями позже возвращения лебедевских партий с промыслов. Константиновская крепость гуляла, только хмурые караульные с тоскливыми лицами торчали на острожных стенах. Сысой отправился к ним вместе с Бочаровым. Навстречу выбежала Ульяна с красной лентой в золотых волосах, по ее лицу было видно — что-то произошло.

В казарме они застали шум, галдеж, грязь и обычное после промыслов пьянство. Один Терентий Лукин был чист и трезв: длинная борода расчесана по широкой груди, рубаха в оберегах подпоясана. Он тоже вышел к гостям, приветливо здороваясь со всеми. Вскоре подошел и Прохор с синяками и припухшим носом.

— Вас-то я и жду! — сказал, кланяясь Бочарову и обнимая Сысоя.

Ульяна вытащила из каменки сковороду, поставила на стол, смахнув в сторону грязные чарки и кружки. Освободив место, усадила гостей.

— Что не уберешь? — ругнулся Прохор.

— Не наше! Пусть сами убирают, — кивнула на гулявших.

— Дожились! — пробурчал Прохор и с перекошенным лицом повернулся к Бочарову. — Мы с Ульяной решили к Баранову идти, авось возьмет, хоть и к зиме?! Терентий Степаныч остается… Бог с ней, с выслугой, — мотнул лохматой головой с опухшими щелками глаз. — Годом больше, годом меньше…

Андреич меня должен взять… Митрий Иваныч, я тебе бобра дам — всем бобрам бобер, возьми на Кадьяк?

— Обижаешь! И так возьму. Вот, стану немощен — опохмелишь… Когданибудь.

— У вас порядок, не то, что здесь, — Прохор обернулся к гулявшим.

Сысой усмехнулся:

— То меня барановские дружки не били?!

— Баранов — это крепкая власть. Где власть — там порядок, а без порядка какая жизнь?

Терентий Лукин печально покачал долгогривой головой.

— Пойдем с нами, Терентий Степаныч? Сроднились мы, как останешься один? — видимо не первый раз Прохор стал уговаривать его.

— Нет! — мягко, но решительно отказался Лукин. — Какой ни есть порядок в Константиновской крепости — это русский порядок и жизнь русская. Велика беда — свои побили… Завтра пожалеют. А по той дороге, какую ты, Прошенька, выбираешь, я уже хаживал и ведет она в холопство. Сперва на Кадьяке крест никонианский поцелуешь… На дедовом-то, — кивнул на медное распятье у Прохора на груди, — написано «Сын Божий», а на том — «Царь Жидовский»…

Правитель на Кадьяке в немецкое платье оделся, немецкого штурмана завел, скоро бояре прибудут — тому есть верные приметы, заведут обычаи латинские, станут над бородами потешаться. После не только закабалят, но в душу полезут, силком ее исправлять. И достанутся нам от того порядка кнут да работа.

Я, Прошенька, давно живу, по свету походил, повидал всякое. За тобой не пойду и тебе уходить не советую. Разве для того, чтобы хлебнуть лиха и вернуться?!

Ульяна, пламенея лицом, сжала губы в нитку, глаза в щелки:

— Прости, Терентий Степаныч, если что не так было, — поклонилась в пояс, золотая коса соскользнула с плеча. — Сам видишь — не место здесь девице.

Спасибо за все, век доброты твоей не забуду.

А Прохор, кривя разбитые губы, спросил с задором:

— Сколько терпеть-то, пусть и от своих? Среди иноземцев тоже есть хорошие люди. Хоть бы тот же Шильц…

— Среди всех народов есть хорошие люди, — тихо ответил Лукин. — Пока живут среди своих. А Шильц, про которого ты говоришь, прежде чем стать русским служилым, от своих корней отрекся, от своего народа, от своей веры.