— Прекратите! — со слезами взмолился архимандрит. Его никто не услышал. Редея, прогрохотали еще с десяток выстрелов. Монахов втащили в крепостные ворота и заложили их брусом. Сысой, с ружьем наперевес, бросился к Герману. Лицо инока было белей мела.

— Не ранен ли?

Тот вздохнул со стоном и укоризной:

— В сердце ранен!

Перекинув руку инока через свою шею, Сысой повел его к крепостной церкви. Кусков, потерявший в бою шапку, погрозил ему вслед кулаком, за то, что бросил бойницу.

— Знаешь ведь все наперед, — на ухо миссионеру ворчал Сысой, — а себя поберечь не хочешь!

Инок всхлипнул. По лицу его текли слезы.

Михайла Москвитин, Иван Репин, Федор Рысев, Прохор Егоров, десяток русских стрелков и полдюжины вооруженных стрелами алеутов столкнулись с чугачами возле Птичьих островов, неподалеку от Константиновской крепости.

Несколько чугацких байдар выскочили из-за камней, тут же развернулись и скрылись за мысом. Темнело, с юга шла пологая волна. Репин с Рысевым переглянулись: чугачи не рискнут напасть на русичей и алеутов на воде, значит, будут ждать, когда партия высадится на берег, а ей деваться, вроде бы, и некуда, как бобру под водой.

Передовщики отправили к мысу двух алеутов, хорошо знавших похожие между собой кадьякское и чугацкое наречия. Наказали им на выстрел к чугачам не подходить, только узнать, сколько их на острове. А если те спросят, зачем мы здесь, сказать, что на Кадьяке припас кончился, идем, спасаясь от голода, в лебедевскую артель.

За алеутов русские стрелки не боялись: догнать их в море не мог никто.

Посыльные вскоре вернулись и сообщили: чугачи говорят, будто их на острове мало, а плывут они на Кадьяк по приглашению. Очень удивились, что в богатой Павловской крепости голод. Намекали, что в Константиновской тепло, но скоро станет жарко.

Передовщики, переговорив между собой, решили к острову не приставать, переночевать по-алеутски, связав между собой байдары в большой гибкий плот. До темноты партия выгребала в море с учетом, чтобы волной и ветром принесло ближе к Нучеку. Потом связали лодки, вставив между бортов надутые пузыри.

На Кузьму и Демьяна, когда на Руси режут кур, ожидая морозов, а по запечкам задабривают домовых, у берегов матерой Америки моросил дождь.

Черный холодный океан плескался за тонким кожаным бортом. Поблизости шалил кит, ударяя хвостом по воде, и был грохот, как от пушечной пальбы. На рассвете подрагивали от стужи и сырости даже привычные алеуты.

Чуть развиднелось, партия рассоединила байдары и налегла на весла.

Подходя к Константиновской крепости, все увидели за камнями скрывавшихся чугачей. Стрелки проверили ружья, алеуты у входа в бухту взяли их на буксир.

Выбрасывая снопы пламени и дыма, с берега затявкали мушкеты. Стрелки дали залп по камням и байдары проскочили опасное узкое место.

Над крепостью полоскал приспущенный флаг. На веревках, брошенных со стены, болтались восемь тел в чугацких парках. Пакетбот был вытащен на обсушку, над ним курился дымок — там ночевал караул. Увидев входящую партию, с борта спрыгнул длиннобородый Терентий Лукин: на животе, под кушаком — пистоль, на пояснице топор, нестриженые волосы рассыпались по плечам.

Лебедевцы выволокли на сушу байдары прибывшей партии и помогли выбраться из них стрелкам. Ноги у Прохора тряслись. Другие природные русские от долгого сидения тоже едва ходили. Их повели в к острожным воротам. Алеуты заковыляли сами, тяжелой походкой водяных людей.

В крепости был траур — погибло девять промышленных. Они были посланы готовить припас юколы и птицы. С чугачами был мир, но дикие подкрались ночью к стану и всех перебили.

В казарму вошел почерневший от бессонницы Петр Коломин. Застарелый рубец на щеке был уже неприметен среди новых морщин. Передовщик хмуро поздоровался со своим бывшим стрелком, помолчал, глядя в сторону.

— Сегодня хоронить будем. Сходил бы попрощался, что ли?.. Если кто и обижал, не поминай зла.

— Я и живым не помню! — покашливая, просипел Прохор и заковылял в пакгауз. Там в еловых колодах и гробах из досок, ровным рядом лежали тела знакомых ему стрелков, обмытые и прибранные. По индейскому обычаю волосы с их голов были ошкурены. Раны перед погребением прикрыли платками. Сквозь них проступила черная кровь. У тотемского купца Федора Никулинского — отрублены руки, тело передовщика Сомойлова и вовсе без головы. Чугачам назначили время до полудня найти и принести ее, иначе тела повешенных заложников обещали вернуть безголовыми.

Через день после прибытия партии в Константиновскую крепость в бухту вошла галера «Святая Ольга». Баранов с воды закричал встречавшим лебедевцам, не пришли ли его люди. Услышав ответ, перекрестился на восток.

Галера пришвартовалась. Баранов в перепоясанной кушаком короткой парке, в бобровой шапке и высоких броднях сошел на берег:

— Думаю, отчего чугачи, как завидят мое корыто — так гребут к берегу, будто там фляга водки? — здоровался со своими и лебедевскими промышленными. — А тут вон что?! — Кивнул на стену с болтавшимися телами.

— Ты, как всегда, вовремя! — обнял его Петр Коломин. — Надо диких пугнуть по всей губе, а я, по малолюдству, крепость боюсь оставить.

Гришкины дружки ушли в Никольский редут.

— Слышал ли, какая у меня беда? — спросил Баранов, хитро поглядывая на нового управляющего. — Без мореходов остался. Прибылов — хворый, Измайлов с Бочаровым ушли оба. Сто раз пожалел, что Гришку Коновалова у себя не оставил.

— У тебя же был служилый немец? — неприязненно засопел Петр, отворачиваясь при упоминании о Коновалове.

— Шильц? Он и сейчас на верфи. Хороший штурман, да что ж его в наши дела путать, он за жалование служит… Медведников вызвался вести его пакетбот и пропал — вот беда-то?! — вздохнул Баранов.

— Этот выкрутится! — тряхнул чубатой головой Коломин.

Медведников с малаховскими стрелками на борту привел пакетбот к Нучеку на другой день. Был бы раньше, но возле острова Сукли в сумерках судно наткнулось на кита. Течи не было, но испревшая пенька на тросах, крепивших мачту, полопалась.

На Казанскую Божью Матерь здесь, на Нучеке, как смогли, отслужили молебен. Помолившись, оставили в крепости надежную охрану. Три судна, до полусотни байдар и байдарок двинулись на хмурый север губы, вдоль черных скал и ледников, нависших над водой. Завидев караван, чугачи бросали жилье и уходили в горы, где их не найти. Но зимовать во льдах им не хотелось и тойоны мятежных селений стали выходить на переговоры, выдавать новых заложников. Обаманатив самые враждебные селения, пакетботы и галера ушли на юг.

Уже в виду белой горы святого Ильи задуло, да так, что подойти к берегу не решились. Баранов чертыхнулся, оглянувшись на Лукина, бывшего при галере. Тот предупреждал, что будет шторм. Уже к вечеру погода стала портиться, вскоре пал туман и понесло суда неведомо куда.

Сначала все ждали, что туман раздует, но час от часу становилось только хуже. Пропал константиновский пакетбот. На другой день звук колокола с «Северного Орла» раздавался то сбоку, то сзади, потом и вовсе смолк. Вскоре лопасти весел стали едва видны. Краснорожий Василий Труднов, свесившись с носа, старался что-нибудь рассмотреть впереди. Гребцы хмуро шутили: у Васьки рожа вместо факела.

— Стой! — закричал Труднов. — Табань!

Весла легли на воду и остановили ход галеры. Четверо промышленных с баграми бросились на нос и стали отталкивать выплывшую из тумана льдину причудливой формы. Не успели они занять свои места на веслах, как опять закричал Труднов.

— Андреич?! Куда мы попали? Гляди-ка, — свесился за борт. — Нас течение несет.

Ледяные глыбы покачивались со всех сторон от бортов.

— Стой! — опять закричал Труднов с носа. — Табань! — обернулся злой. — Уснули, что ли?

Гребцы изо всех сил налегали на весла и не могли остановить ход галеры.

Баранов с побелевшим лицом перекрестился:

— Господи, помилуй! Неужели занесло в Ледовый пролив? Слышал про эти места. Никто тут не ходил… — Он не сказал вслух, что живым отсюда еще никто не возвращался.

— Отталкивай! — кричали.

Льды, покачиваясь, все тесней обступая галеру. Самые высокие глыбы поднимались на уровень мачты. Льдины с грохотом наползали друг на друга.

Люди веслами и отпорниками старались оттолкнуться от них.

— С какой же скоростью мы мчимся, если лед так лязгает и вертится? — удивился невозмутимый Кабанов.

— Ребятушки! Две байдары на воду, быстро! — крикнул Баранов. — Попробуем отбуксировать льды.

Спустили две двухлючки. Четверо промышленных изо всех сил налегали на весла, но льдина, торчавшая всего на полсажени из воды, не двигалась от борта. Треск и грохот усиливались. С левого борта закричали. Баранов кинулся туда и увидел, как, сминая лодку и людей, столкнулись две громады.

Неслышно хрустнули борта и человеческие кости. Все ушло под воду. Вскоре снова показалась макушка льдины, слегка окрашенная кровью. Другую байдару тут же подняли на борт.

Темнело. В сером ночном тумане люди устало и тупо боролись за жизнь.

Прохору Егорову казалось, что ощетинившись веслами и баграми, галера мчится в преисподнюю. Но вот шум и скрежет стали стихать, льды отступили от бортов. Баранов разрешил половине команды отдыхать. Люди не успели продрогнуть, как снова закричал Труднов. Голос его был всем уже ненавистен.

— Братцы! Нас понесло в обратную сторону!

Кряхтя, вылез из-под парусины Лукин.

— Думали, избавление, а это только половина испытаний! — проворчал, крестясь.

С отливом все началось заново. Только на рассвете туман стал редеть, обнажая страшные для глаз картины. Измученным людям казалось, что они попали не в Ледовый пролив, а в белую пасть акулы, дробящую лед и скалы.

Галера с гребцами — малая соринка в том месиве, вот-вот должна была попасть на зуб.