Я прикрыл рот, чтобы не вылить содержимое желудка прямо на нее, и проскочил мимо. Мадам недоуменно поглядела мне вслед и повернула за угол.

Как удар молнии поразила меня пришедшая мысль — тучная дама как две капли воды похожа на лопнувшего толстяка. Словно он возродился в женском теле, сохранив все свои привычки, и забыв, что минуту назад лопнул от обжорства.

Через дорогу я увидел сквер и направился туда, чтобы прийти в чувства и успокоить бурю в животе. Вглубь сквера вела дорожка. Я пошел по ней, рассчитывая, что в месте отдыха должны располагаться скамейки.

Через пару минут я нашел одну, но она уже была занята небритым мужчиной с небрежно разбросанными длинными волосами и круглых очках. Незнакомец держал в руках веревку.

— Простите, у вас здесь свободно? — вежливо осведомился я.

— Какая разница, — ответил он. И я истолковал его слова, как разрешение разделить с ним место. Я присел на скамейку. Немного спустя спазмы тошноты отпустили, и я почувствовал себя значительно лучше.

Мужчина опустошенным взглядом смотрел перед собой. Потом сделал на веревке петлю, подергал ее, проверяя на прочность, и прямо в башмаках влез на скамью. Над ней нависала толстая ветвь дерева. Незнакомец несколько раз перекинул веревку через ветку и завязал один конец узлом, так что вниз свисал только второй, с петлей. Незнакомец, не обращая на меня никакого внимания, достал из кармана пиджака брусок мыла и начал натирать им петлю. Я оторопел. Его намерения стали для меня совершенно понятны.

— Что вы делаете? — вымолвил я.

Мне совершенно не улыбалось стать свидетелем суицида, хотя я недавно задавался вопросом, как такое возможно в этом измерении. Было даже интересно, как сводят счеты с жизнью на том свете. Но инстинкт сохранения жизни сильнее любопытства.

Видя, что мой вопрос не вызывает у мужчины никакой реакции, я тронул его за рукав. Самоубийца повернул осунувшееся лицо. По спине у меня пробежал холодок: он кого-то внешне напоминал. Странно. Я вспомнил насильника, который тоже показался мне знакомым. Они был такими разными и вместе с тем похожими. На кого же? Я подумал, что будет лучше, если поразмышлять об этом позже, не дожидаясь пока субъект на скамейке себя вздернет.

— Что вы делаете? — повторил я вопрос.

— А вы разве не видите? Я освобождаю мир от бездарности, очищаю его от посредственности и бесталанности.

— Неужели все так плохо?

— Гораздо хуже, чем вы могли бы представить. Я ни на что не способен и хочу освободиться от нестерпимых мук нереализованности, очистив путь дарованиям.

Я расценил словоохотливость разочаровавшегося в жизни, как хороший знак. Через общение его можно переубедить, помочь найти новый смысл для продолжения жизни. Только по силам ли мне сделать это? Впервые я увидел здесь человека, которому еще хуже, чем мне. Совсем недавно я сам находился в близком от петли состоянии. А теперь мое собственное положение выглядит не совсем уж безнадежным. Передо мной человек, которому я могу помочь. Более того — я считал, что обязан ему помочь.

— Погодите, прошу вас. Мне нужен ваш совет… — сорвалось у меня с языка.

Такой оборот заинтересовал Без-пяти-минут-висельника: он прекратил намыливать веревку и повернулся ко мне.

— Пожалуйста, присядьте рядом, — развивал я наметившийся успех, стараясь еще на шаг отвести человека от пропасти. — Неудобно так говорить: снизу вверх.

После некоторого раздумья и колебаний, он слез со скамейки. В одной руке веревка, в другой — мыло. Картина «Последний день на том свете»!

Он ждал, что скажу. А я судорожно выискивал слова, которые могли бы мне помочь в удержании интереса самоубийцы.

— Почему вы считаете, что у вас нет таланта? — лучше ничего в голову не пришло.

Я боялся, что после моих слов самоубийца снова вскочит на скамейку, и приготовился, чтобы схватить его. К моему облегчению, он остался сидеть на месте и даже ответил:

— Потому что мои книги не хотят покупать.

— Неужели не продано ни одной?

— Ни единой. Что бы я не выдумывал, не вызывает у людей никакого интереса.

— У многих писателей известность пришла значительно позднее того, как они начали писать.

— Все это я знаю. Я пробовал себя в разных жанрах, но ни одна идея не востребована. Все мои задумки — пустышки, которые никому не интересны. Я ни на что не гожусь. Я бесполезен.

Вероятно, ему необходимо было чье-то участие, возможность высказаться, излить душу. Он говорил с таким отчаянием в голосе, что мне стало его жалко.

— Извините, а как ваша фамилия или псевдоним? — осторожно спросил я.

Из современной литературы я читал достаточно много и подумал, что, может быть, знаком с работами автора. Со знанием его творчества подойду к проблеме предметно. А также, возможно, узнаю, кого он мне напоминает.

— Что вам даст мое имя, которое недостойно и того, чтобы напечатать его под агитационным листком?

— И все-таки… — настаивал я. — Скажите, хоть название одной из ваших книг. Быть может я поклонник вашего творчества.

— Вряд ли. Мои книги в свободную продажу не поступали.

— А где их тогда продавали?

— Зачем продавать книги, которые никто не станет покупать?

— А зачем их тогда печатать? — сам собой возник вопрос на нелепый довод.

— Вы совершенно правы. Их никто и не печатал.

— Вы хотите сказать, что издатели заворачивали все ваши произведения?

— Нет. Я никому не давал лишнего повода насмехаться надо мной. Мне и так горько сознавать собственную бесталанность, — самоуничижался Беглец от жизни.

— Так вы их даже никому не показывали?!

— Зачем? Я сам в состоянии оценить, что бездарно, а что гениально. И услышать от кого-то подтверждение… Нет. Я не намерен заниматься мазохизмом, — ответил литератор.

— Так сколько вы книг написали?

— Какой смысл писать, если их никто не будет читать?

Неслыханно! Я потерял дар речи и ошеломленно уставился на мужчину. Вряд ли у меня найдутся аргументы, чтобы переубедить неудавшегося литератора. Он так хорошо забаррикадировался в своих умозаключениях, так логично все для себя объяснил, что с наскока такую стену не пробьешь. Что тут сказать? Пусть лезет в петлю. Я умываю руки.

Неожиданно для самого себя, я произнес совершенно другое.

— Вы понимаете, что своих читателей очень обделили? Мне их жаль, а вас нисколечко.

Литератор подался вперед: зацепило. Вероятно, он рассчитывал, что я разделю с ним его душевные муки, стану уговаривать, жалеть и причитать, а может даже, подолью живой воды в его увядшее авторское самолюбие.

— С чего вы взяли? То, что вышло бы из-под моего пера… Да, они плевались бы! — принялся убеждать меня он.

— Этого ни вы, ни я, к сожалению, никогда не узнаем.

С этими словами я вскочил и театрально махая перед носом неудавшегося повествователя заорал на него:

— Потому что вы им не дали никакого шанса! Вы сказали — идите в жопу со своими мнениями! Вы, мои дорогие читатели, мне не нужны. Я сам могу оценить то, что писал для вас.

— Но…я так не говорил. Мне читатели очень дороги, — промямлил, оправдываясь, несочинитель.

Теперь настала пора получить литератору мозговой удар. Я разошелся:

— Да бросьте Вы. Хорош гнать! На словах можете говорить все что угодно. Я говорю про то, как вы себя ведете на самом деле. Со стороны лучше видно. И то, как вы себя проявляете, говорит красноречивее и правдивее любых ваших слов.

Непризнанный гений забыл про то, что две минуты назад хотел покончить с собой, прервать очередной жизненный цикл и получить передышку перед новым, который, надо полагать, воспроизвел бы нынешнюю ситуацию. Он обхватил голову руками, взъерошив волосы, и крепко задумался над новой вводной, которая многое меняла. Весь его вид говорил, что я хорошо врезал ему по мозгам и разрушил в один миг все, что он в закоулках сознания нагородил.

Почему-то у меня появилась твердая уверенность, что его проблема решена, что он не захочет вешаться, а пойдет, наконец, и займется делом — напишет что-нибудь.