— Значит, вы определенно взяли курс на двадцать седьмое? — спросил Камов перед тем, как проститься.

— Определенно!

Он склонил голову набок, шутливо протянул:

— Может, все-таки раздумаете? Видите, сколько еще в Африке для вас тайн!

— Нет! Не раздумаю! — Ольга сдержала улыбку, не принимая шутку.

— Ну что же… — Камов наморщил лоб, соображая. — Вполне возможно, что этим рейсом полечу и я.

Лицо Ольги вспыхнуло мгновенной радостью:

— Да ну? Вот здорово!

Камов задумчиво гладил подбородок:

— Отчет у меня готов, в Ратауле мне и четырех дней хватит. Только взгляд бросить на одну бумажку. Так что… Я, пожалуй, завтра закажу место в самолете на Москву, на двадцать седьмое.

Ольга даже захлопала в ладоши:

— Ура! Я так рада! Полетим вместе! И прощай, Африка!

— Почему прощай? — Камов покачал головой. — Нам с вами с ней прощаться не нужно. Я, например, вернусь сюда в феврале.

— Так быстро? — удивилась Ольга. — Уже в феврале?

Он взглянул на нее с недоумением:

— Но я ведь здесь только начал работу!

Пожимая на прощание ей руку, добавил:

— Мы, Ольга Андреевна, и обратно полетим с вами вместе. Беру на себя в Москве обеспечение билетов. Идет? — И бросил быстрый взгляд на Антонова.

Ольга молчала.

Самолет Камова улетал утром. Пользуясь дипломатической карточкой и тем, что его хорошо знали на аэродроме, Антонов проводил приятеля до самого трапа. Двухтурбинная «каравелла» издали выглядела совсем небольшой, и странной показалась длинная очередь желающих улететь, выстроившаяся перед трапом, — где же они поместятся? Самолет принимал пассажиров через хвост — конусное окончание фюзеляжа было поднято вверх, образовав вход в салон, из которого язычком высовывался короткий трап. Среди отлетавших в большинстве были африканцы и всего несколько белых.

— Первый класс вне очереди! — кричала стюардесса, стоящая у трапа. — Господа, первый класс вне очереди!

Трое белых и один африканец, сжимая в руках желтые посадочные талоны первого класса, направились к трапу. У Камова тоже был билет первого класса, но без очереди идти он не захотел.

Разговаривать было трудно. Не заглохшие до конца турбины другого, только что приземлившегося лайнера сочились утробным, изнуряющим слух воем.

— Жаль, что московский самолет вчера так и не прилетел, — сказал Камов.

Он уже второй раз сегодня заговаривал об этом. Ждал письма из Москвы.

— Если все-таки придет, то ты, Андрей Владимирович, забери письмо. А то еще пропадет! Понимаешь, я очень его жду. Очень. Оно может быть для меня решающим.

Он вдруг улыбнулся одними глазами:

— «Пока дышу — надеюсь!»

В хорошо сшитом сером костюме, высокорослый, загорелый, с портфелем в руке, Камов выглядел очень солидно и напоминал преуспевающего западного бизнесмена, только что навестившего африканский филиал своей фирмы и возвращавшегося в Европу.

Уже у трапа он вдруг спохватился. Сунул руку в карман, извлек из него круглый, размером с ноготь, лиловый камушек, протянул Антонову:

— Чуть не забыл! Тебе.

— Что это?

— Аметист! На севере Асибии в русле высохшего ручья нашел. Видишь, у них и аметисты есть! — В его глазах проступил мягкий свет притаенной улыбки. — Местные говорят, счастье приносит. А нам с тобой, брат, его очень не хватает.

И, быстро сжав руку Антонова, шагнул к трапу.

Шоколадная стюардесса-мулатка с копной длинных, стеклянно поблескивающих от лака волос взглянула вслед Камову с откровенным интересом, потом перевела взгляд на Антонова и вдруг чуть заметно ему подмигнула, мгновение крепилась, пытаясь удержать на лице холодно-любезное выражение, но не сумела и расхохоталась — заразительно, весело, беззаботно и беспричинно, как смеется только юная, полная молодых жизненных соков женщина.

Через двадцать минут «каравелла», круто взмыв в небо, тускло блеснула крыльями в свете слабого, затуманенного влажной дымкой солнца и взяла курс на северо-запад.