— Очень жалею, что позволил втянуть в эту неблаговидную игру не только себя самого, но даже Николая Аверьяновича. Очень жалею…

Получалось, что именно он, Смолин, и «втянул» могущественного Николая Аверьяновича в «неблаговидную игру».

Смолин почувствовал, как от напряжения у него вспотели ладони, подумал, что сейчас говорить надо веско и сдержанно, призвать на помощь всю свою выдержку, иначе начнет путаться, заикаться, быстро потеряет мысль — с ним такое бывает в минуту гнева.

— Вполне возможно, Семен Семенович прав, — начал он. — Вполне возможно, взрыв произошел не без участия американских спецслужб. Но я решительно, повторяю, решительно отметаю всякое подозрение относительно доктора Марча. Он не мог пойти на такое.

— Почему вы так уверены?

— Уверен — и все! Готов поручиться за Марча как за себя. Клифф Марч не мог! Если мы будем в каждом американце видеть врага, желающего нанести нам урон, то совершим роковую ошибку. Политическую ошибку, коль уж вы так любите подобную терминологию. — Смолин взглянул на Ясневича и с вызовом повторил: — Если вы уж так любите эту терминологию! В таком случае нам ничего не останется, как с американцами воевать, и не может быть и речи о какой-то договоренности, тем более о взаимопонимании. Сейчас самое главное — это взаимная терпимость. Либо терпимость, либо война. Альтернативы нет. Вся наша надежда именно на таких людей в Америке, как Клифф Марч. Их искать нужно, а не отбрасывать в недоверии… — Смолин посмотрел в сторону пристроившегося как всегда позади других Солюса, нащупал взглядом блеклые пятнышки его спокойных внимательных глаз и, словно почувствовав в них опору, закончил: — В нынешнее опасное время мы должны стремиться к тому, чтобы не поддаваться прежде всего взаимной воинствующей ненависти. Ненависть — самое опасное из человеческих чувств. Она способна на безрассудство.

— Но почему все-таки вы столь уверены именно в Марче? — настаивал Чуваев. — У вас есть основания? Факты?

Смолин пожал плечами.

— Наверное, потому, что верю в людей. Я не очень большой знаток человеческих душ, но существует интуиция. И, опираясь на нее, сейчас со всей ответственностью повторяю: нет, это сделал не Марч! К тем, кто это сделал, ни Марч, ни Томсон, ни Бауэр, который помог нам получить посылку от Марча и с риском для себя предупредил о грозящей опасности, не имеют отношения. — Смолин обернулся к капитану: — Бауэр же предупредил! Предупредил вас, капитан, о возможности диверсии. Разве не так? А мы ему не очень-то поверили или просто-напросто прошляпили. Скорее второе. А теперь валим вину на людей, которые хотели нам добра.

— В машинное отделение не могли проникнуть посторонние, — проворчал капитан, и в его тоне впервые обозначилась слабинка. — Везде были расставлены посты…

— А они проникли!

Смолин решил, что Шевчик рехнулся. Совершенно серьезно он попросил повторить все, что произошло в отсеке спаркера в ту ночь, — как сидели у осциллографа, как делали расчеты, вглядываясь в бегущую ленту, и радовались удаче — да, да, радовались — при этом желательно на лице изобразить улыбку, — потом пришла Галицкая, стала разливать чай, потом Чайкин с торжествующим видом толкнул ручку реостата до упора… Все повторить, потому что все это надо запечатлеть на пленке.

— Да в своем ли вы уме! — не мог прийти к себя Смолин. — В такой-то момент затевать ваши игры.

— Сейчас это уже не игры. Сейчас уже настоящее! — сурово возразил Шевчик. В лице его была такая убежденность, что Смолин впервые взглянул на кинооператора с любопытством. Оказывается, этот немолодой суетливый шатен с подкрашенной шевелюрой, в растоптанных вельветовых туфлях вовсе не так однозначен, как казалось Смолину.

— Это станет главной лентой моей жизни! — торжествующе продолжал Шевчик. — Наконец я снимаю людей такими, какие они есть на самом деле. Не выдуманное, не втиснутое в нужный сюжет, а сущую правду! В момент опасности люди правдивы.

Он со спокойным удовлетворением улыбнулся:

— Мне чертовски повезло!

— Повезло? — удивился Смолин. — Разве опасность — везение?

— Для моего дела — да! — серьезно подтвердил кинооператор. — Я к риску привык. Видел войну во Вьетнаме, Анголе, Ливане. Но то, что сейчас, похлеще. Это люксус! Корабль идет навстречу гибели! Последний парад наступает!

— Что это вы так? — содрогнулся Смолин. — Как я понял, судно вовсе не обречено. Есть надежда, что машину починят или «Кама» подоспеет…

— А если не починят, если не подоспеет?! — было ясно, что для творческих планов кинооператора желательна самая крайняя ситуация. — Мне события нужны! Люди в событиях! Я уже кое-что засек: Алина Азан у барометра — вдруг он грозит штормом? Перепуганная Плешакова с портретом мужа в руке, груда искалеченного взрывом металла в машинном отделении; растерянные лица механиков, крупно их руки — способны ли они, эти руки, выручить нас из беды; радист у передатчика, его пальцы на ключе — услышат ли нас в океане, придут ли на помощь, и наконец капитан — прихрамывая, он направляется на мостик на свою последнюю вахту…

Все это Шевчик перечислял с удовольствием, будто фильм уже готов и автор по праву гордится своим творением.

Смолин не удержался от улыбки.

— Ну а если судно действительно погибнет? Погибнут ведь и пленки!

— Будем надеяться на лучшее. Ну а коли… — Он широко развел руками как бы в жесте бессилия. — Коли все же решим тонуть, значит, пришел наш час, Я готов!

В его лице на миг проступило выражение спокойной, мудрой покорности перед неизбежным.

Смолин еще внимательнее присмотрелся к своему собеседнику:

— Готовы?!

— Готов! К ней, чертовке, всегда надо быть готовым. Потому-то и должно нам торопиться выполнить свой долг до конца. Чтобы после тебя осталось хотя бы что-нибудь путное, хотя бы самая малость.

— В этом вы правы, — согласился Смолин. — Хотя бы самая малость. Вот почему, дорогой Кирилл Игнатьевич, придется вам отказать. Очень уважаю ваш труд, а после теперешнего разговора тем более, но у нас тоже есть свой долг, свое дело, которое мы должны завершить, а времени свободного нет, ни минуты. Так что увольте от съемок. Вы же сами сказали: снимать только правду. А то, что вы задумали, будет неправдой. К взрыву мы никакого отношения не имеем.

Он ушел, оставив Шевчика в разочаровании.

Сейчас прежде всего надо было найти Чайкина.

В отсеке спаркера его не оказалось. Дверь была распахнута настежь. Обычно ее закрывают на замок, здесь приборы под высоким напряжением. На осциллографе тлел красный уголек сигнальной лампочки: аппарат был под током. Но не действовал, кончилась лента в катушке, и сработала автоматика отключения мотора. Отключился и сам искритель. И слава богу!

Смолин потрогал защитное кварцевое стекло, оно было еще теплым. Если бы искритель продолжал свою работу — наверняка случился бы большой скандал. Ведь не только Шевчик считает, что как раз спаркер и спровоцировал взрыв.

Самое нелепое в том, что именно сейчас и действовать ему, этому спаркеру, — подходят к наиболее неисследованному району, примыкающему к Карионской гряде. Именно тут, на шельфе, и может их ждать награда за все старания и беды. Но получается так, что об этом, самом для них главном, и думать не приходится.

Остается хотя бы взглянуть на то, что нацарапал самописец на последней отработанной катушке ленты. Но без Чайкина этого делать нельзя, теперь с Андреем Евгеньевичем надобно считаться, а то, не дай бог, обидятся!

Чайкин оказался в конференц-зале. С фломастером в руке он склонился над листом ватмана. Смолин заглянул ему через плечо и невольно улыбнулся: пучеглазый, с крупной головой на тонкой, как тростинка, шее, старикашка восседал в похожей на лодку восьмерке, а в руках держал ноль, напоминающий корабельный штурвал. Старикашка лихо, во весь рот улыбался, а вокруг него — огромные штормовые волны в виде драконов. Академик Солюс собственной персоной! Удивительно похож!

— Значит, решили, что без стенной газеты никак не обойтись. Даже в такой момент? — заметил Смолин как бы невзначай, пытаясь скрыть иронию, которая сидела на кончике его языка.

— Приказ есть приказ, — обронил Чайкин сухо. — Все мы здесь подчиненные.

Смолин кивнул.

— Это верно. Дисциплина — самое главное. — Он постарался смягчить тон. — Но не стоит ли нам, Андрей, хотя бы взглянуть на то, что у нас на последней катушке в осциллографе? А то бросили — и все! Будто в самом деле виноваты.

Не отрывая глаз от рисунка, Чайкин медленно покачал головой, спокойно ответил:

— Сейчас никак не могу. Мосин требует сделать немедленно.

Смолин снова стал заводиться.

— Но почему немедленно? Почему?

— Потому, Константин Юрьевич, что газета нужна именно сейчас! Потому, что мы обязаны поднять настроение людей. Люди должны видеть: раз выпускают стенную газету, значит, все нормально. И для паники нет оснований. Так считает помполит. — Чайкин помедлил. — И лично я с помполитом согласен.

Последняя фраза означала, что дальнейшее обсуждение бессмысленно.

«Может быть, они и правы, — подумал Смолин. — Может, в самом деле сейчас важнее всего думать о людях?»

На палубе кто-то осторожно сзади коснулся его плеча.

— Извините, пожалуйста! — перед Смолиным стоял Крепышин. Всегда исполненный уверенности, которая будто легким перчиком приправлена иронией, на этот раз ученый секретарь выглядел странно смущенным, как человек, решивший попросить в долг у малознакомого. — Извините, пожалуйста! — повторил снова. — Хотел поинтересоваться… так, на всякий случай… Мне сказали, будто изменили порядок и теперь руководство экспедиции и начальники отрядов записаны за шлюпками, а не за надувными плотами. Это правда?

— Не слышал об изменении. Насколько мне известно, все мужчины на плотах. — Он посмотрел на покатые плечи Крепышина. — Тем более молодые и красивые мужчины. А вы что, решили заранее занять себе место?