— Это же будет величайшим триумфом науки, когда наконец окажется разгаданным хитроумный механизм климата на земле, — говорил Марч. — Если бы мы дожили до того дня! Придет время, когда люди на год, на два, даже на пять лет вперед станут предугадывать засуху и тайфуны, студеные зимы и катастрофические наводнения.

— И землетрясения. И извержения вулканов. И цунами! — добавлял Смолин, уже по своей геологической части.

— Значит, у нас впереди немало дела, Кост?

— Немало, Клифф.

С первого дня пребывания на борту «Онеги» Клифф принялся изучать русский. Видно, он и раньше пытался это делать, потому что знал кое-какие слова и даже обороты, может быть, больше знал, чем хотел показать. В одном из многочисленных карманов рабочей куртки у него хранилась записная книжка, с которой он расхаживал по судну и вносил в нее все, что попадалось на глаза на табличках с названиями лабораторий, на досках объявлений, на спрятанных под стекло противопожарных инструкциях. Тщательно изучил стенную газету, вывешенную к 8 Марта, больше часа простоял возле нее, выписывая примечательное. Заинтересовался доской приказов — и надо же, особенно капитанским приказом по поводу прегрешений Лепетухина — избиения девицы, бегства с судна.

— Этот человек покинул судно, нарушив какой-нибудь трудовой контракт? Нанес судну материальный ущерб? — спросил Клифф у Смолина. — Почему о нем так строго пишут?

— Именно материальный ущерб! — Смолин обрадовался, что Клифф сам подсказал ответ на свой вопрос. — Человек самовольно покинул свое рабочее место. Его некем было заменить.

Клифф кивнул: «Это для меня, кажется, ясно». Снова заглянул в записную книжку. «Но скажи мне, Кост, что такое «санузел»? На одной двери прочел, а в словаре найти не мог».

Смолин ответил. Но любознательность американца была безгранична.

— А что такое «помпа»? Почему первого помощника капитана матросы называют помпой? Ведь помпа — это машина для перекачки воды.

— А может, он шпион? — спросил как-то Смолина первый помощник капитана. — Уж больно интересуется всем, даже тем, что написано на дверях и стенах. — И на всякий случай распорядился снять с доски объявлений приказ капитана о Лепетухине, а в стенной газете изъять заметку, в которой критиковали судком за слабую культурную работу в экипаже.

В лаборатории Чайкина не оказалось. А часы показывали десять ноль-ноль! Смолин включил паяльник, чтобы нагрелся, — предстояло монтировать сочленения в блоке. Они пытаются собрать блок чуть ли не из хлама, который обнаружили в стенных шкафах, — отходов прежних экспедиций. Задача почти немыслимая: все равно что построить автомобиль из старого примуса, выброшенного на свалку холодильника, ночного горшка и ржавых колес от детского велосипеда. Сейчас нужно было доделать пробный образец блока и в самое ближайшее время испытать. Вдруг сработает? На свою радиограмму Смолин не очень-то рассчитывал — прислать конденсатор действительно не успеют, а денег на приобретение за границей не дадут. Это ясно!

Через четверть часа, отключив паяльник, Смолин отправился на поиски Чайкина. Он был зол. Но раздражение его мгновенно улетучилось, когда встретил на трапе Настю Галицкую. Жара нарастала — как-никак Африка рядом, — и многие обрядились в шорты. Галицкая тоже была в шортах, и Смолин невольно отметил, какие стройные у нее ноги.

— Вы мне нравитесь в этом костюме! — воскликнул он. — Ходите в нем всегда!

— Хорошо! Если вам нравится, буду ходить всегда, — рассмеялась она.

— Вы, конечно, направляетесь в кают-компанию на конкурс красоты?

— Увы! — вздохнула Галицкая. — Разве у нас на «Онеге» такое придумают? Женщин здесь не замечают. Иду на дежурство. Разве вы забыли, что я ваша помощница?

— Конечно, не забыл…

— Забыли! — произнесла она с упреком. — А то бы хоть разок заглянули. Посмотрели, как я там справляюсь с наукой.

Действительно, как ему не пришло это в голову!

Чайкина Смолин обнаружил в ходовой рубке.

У парапета перед лобовыми стеклами в расслабленных позах стояли трое и, бездумно поглядывая в морскую даль, вели неторопливый моряцкий треп. В середине возвышался рослый Аракелян, штурвальный.

— Я считаю, что женщинам в море делать нечего, — лениво цедил он, изображая человека многоопытного и бывалого. — Морока от женщин одна.

— И я так считаю! — уверенно подтвердил Чайкин. — Одна морока!

Смолин, войдя незамеченным через боковую дверь, громко рассмеялся.

— Это верно! — поддержал он. — С женщинами беда. Но что поделаешь, нам без них не обойтись. Вот, например, сейчас Анастасия Галицкая пошла дежурить на магнитометр вместо Андрея Чайкина, чтобы он имел возможность на досуге потолковать о бесполезности женского пола.

— Извините! — смущенно пробормотал Чайкин и, вытянув руку, бросил быстрый вороватый взгляд на часы. — Извините, увлекся…

— К вам, Константин Юрьевич, — обернулся штурвальный, — вопросик. Вы, так сказать, из начальства. Из верхов. Все знаете. Когда нам быть в Танжере? В срок придем?

— Понятия не имею, — пожал плечами Смолин. — И вовсе я не из верхов. Ищите кого-нибудь более осведомленного. Вот Чайкин, например, знает все.

Чайкин молча проглотил язвительную реплику Смолина, выжидающе взглянул на него.

— Идем?

Но уйти им не пришлось. За бортом раздался странный, с подвыванием грохот. Все выскочили на крыло мостика. По пышной белой подушке лежащего над морем облака, как таракан, полз черный крестик только что прошедшего вблизи «Онеги» самолета. Снова облет! И снова, наверное, американец, хотя справа по борту где-то недалеко берега теперь уже Испании.

— Морской разведчик! — определил стоявший на вахте третий помощник капитана Литвиненко.

Самолет развернулся у горизонта, сделал большой круг, заходя к «Онеге» с кормы, прошел по правому борту на небольшой высоте, от самолета отделилась черная точка, полыхнула в воздухе маленьким красным облачком парашюта и вскоре плюхнулась в море, подняв фонтанчик брызг.

— Радиобуи бросает! Подводные лодки ищет. Думает, что мы атомку прикрываем под дном, — снова прокомментировал Литвиненко.

— Мы на них уже и внимания не обращаем. Привыкаем, как к мухам, — лениво обронил Аракелян.

Привлеченные шумом самолетных турбин, на палубах появились зрители. Среди них были Золотцев вместе с Томсоном. Широко расставив ноги и прижав к плечу, как приклад, корпус кинокамеры, монументально застыл в ожидании Шевчик.

Прибежал на крыло мостика запыхавшийся Клифф:

— Чей это? Наш?

— Ваш! — усмехнулся поднявшийся на мостик Кулагин. — Со стороны ваших к нам внимание особое.

— Но откуда он взялся здесь? — изумился Клифф.

— А разве вы не знаете — ваши всюду!

Разведчик снова развернулся где-то впереди по курсу судна и, повторяя прежний маневр, стал заходить с кормы. На этот раз снизился еще больше, казалось, что идет над самой водой.

— Милай! — радостно кричал с верхней палубы Шевчик. — Еще ниже! Еще!

— Он рехнулся, — не выдержал Чайкин. — Куда там ниже! Недолго и в нас врезаться.

Неожиданно в рубке захрипел динамик ультракоротковолнового рейдового радиотелефона, пробасил по-английски:

— Эй, русский! Слышишь меня? Не возражаешь, если я пройду над тобой пониже. Надо тебя снять на память. Уж извини, служба такая!

Кулагин усмехнулся, потянулся к переговорной трубке.

— Проходи! — прокричал в микрофон. — Снимай на память. Мы как раз сейчас работаем с твоими земляками. Вот они, здесь. — И старпом бросил взгляд на замершего в напряжении Клиффа.

— Можно я ему скажу? — Клифф схватил трубку. — Эй, парень, там наверху! Слышишь меня? Я янки. Такой же, как ты. Может, даже с твоей улицы в Бостоне. На кой дьявол…

В этот миг огромная махина самолета распласталась над самыми палубами «Онеги», черкнула по судну тяжкой тенью, трясанула палубы грохотом турбин и ушла прямо по курсу «Онеги», мгновенно растаяв в раскаленном диске солнца.

— …На кой дьявол ты попусту тратишь горючее и мешаешь людям работать? — продолжал кричать в трубку Клифф. — Разве не видишь, что судно научное? Здесь плохим не занимаются. Это говорю тебе я, Клифф Марч из лаборатории в Ламонте.

Динамик несколько секунд не отзывался, лишь сипло похрапывал, словно задыхался от напряжения, потом вдруг с треском выкинул:

— Не бранись, дружище! Я тут ни при чем! У каждого своя работа. Кончил и ухожу. О’кэй, ребята! Удачи вам! Раз уж вы ученые, зацепите там на дне дочку морского царя. Только чтобы помоложе была…

Он снова на минуту замолк, потом сквозь колючую метель треска пробилось:

— Кстати, я тоже из Бостона…

Повалившись на левое крыло, самолет изменил курс и пошел к югу.

Некоторое время на мостике царило молчание.

— Этот парень еще ничего, — заметил Литвиненко. — Вежливый. Извинился даже. Работа, мол, такая.

Старпом недовольно покосился на него:

— Этот вежливый парень при случае саданет по тебе ракетой. И совсем не по злобе. Лично против тебя ничего не имеет. Вполне хороший парень из Бостона. Но прикажут — и саданет. Потому что работа такая!

Старпом взял из руки растерявшегося Клиффа трубку радиопередатчика и спокойно повесил на рычаг.

— И зачем нужны эти нелепые облеты? — пожал плечами Марч. — Столько денег на ветер!

— Верно! Тоже никакой логики. Как вылитый за борт борщ, — усмехнулся Смолин.

— Никакой! — согласился американец.

Сегодняшняя станция далась с боя. Об этом Смолин узнал от Золотцева. Зашел к нему, чтобы получить разрешение на очередную операцию на машинах судового электронно-вычислительного центра. Иногда удавалось вырывать время и для своей работы. Смолин даже не представлял, что в маленьком мирке судна, с которым он связывал надежды на покой и тихий неторопливый труд, будет столько отвлекающего. «На покой здесь не рассчитывайте!» — сказал ему в самом начале пути многоопытный Ясневич и оказался прав.