Но почему судно почти не качает? Уходили из Танжера при свирепом шквале, Алина обещала в Атлантике «крепкий штормик», и Смолин готовился к мученическим часам тошноты и желудочных судорог. Но нет, пока все в норме. Они уже в Атлантике, а «Онега» катит по волнам солидно, увесисто, прочно, как тяжелый железнодорожный состав по стальной дороге, только временами подрагивает всем корпусом, будто на стыках рельсов. Впрочем, ягодки, конечно, будут впереди. Говорят, погода в районе горы Элвин почти всегда капризна.

Когда Смолин вошел в столовую, забитую людьми до предела, лекция уже началась.

— …Таким образом, можно заявить с очевидной достоверностью, что так называемая Атлантида — плод фантазии древних мудрецов. И прежде всего Платона…

Ясневич выставил вперед подбородок, оперся вытянутыми руками о борта трибуны, плотный, солидный, незыблемый, как теория мироздания. Щеки его порозовели, набрякли, и можно было подумать, что от сознания своей высокой миссии у Ясневича поднялось кровяное давление. Он был сейчас похож на судью, который оглашает приговор — окончательный, обжалованию не подлежащий. Ишь как расправляется с древними мудрецами! Куда им, этим ветхим мудрецам, до мудрецов нынешних, до него, Ясневича! На его руке солидно поблескивает новейший электронный хронометр, смонтированный в одном корпусе вместе с микроскопической портативной ЭВМ. У Платона такого не было.

В первом ряду Смолин увидел Ирину вместе с канадцем и Крепышиным. Бок о бок с ним сидели американцы, Крепышин переводил, а Клифф, сгорбившись, старательно записывал в блокнот. «Иностранцев зачем-то пригласили, — с раздражением подумал Смолин. — Еще воспримут эту болтовню дилетанта как точку зрения советской науки…»

— …Людское воображение склонно создавать для себя химеры, искать тайны там, где их нет и быть не может. Мы, ученые…

Это он-то ученый!

В науке одинаково опасны и робость и безапелляционность, размышлял Смолин. Пожалуй, второе даже опаснее, безапелляционность часто порождается властью, которая, не задумываясь, присваивает себе право ставить последнюю точку. А в науке последних точек не существует, как не существует научных приговоров, обжалованию не подлежащих. Нет, бессмысленно тратить время на эту ерунду!

Смолин вышел из столовой и возле двери увидел солидную фигуру Гулыги. Боцман безуспешно силился придать свирепое выражение своему круглому добродушному лицу, по-рачьи пучил водянистые глаза и страшным шепотом выговаривал нерешительно стоявшему на подходе к столовой Лепетухину:

— Иди, болван, послухай! Может, поумнеешь. А то совсем одичал. Слышь? Кому говорю? Иди!

Лепетухин сделал нерешительный шаг, и Гулыга почти силой протолкнул его за дверь. Подмигнул Смолину:

— Ржавчину с дурака соскабливаю. Хоть и дрянной, а свой. За борт не выкинешь.

— А как сейчас за бортом-то? Шторма не будет? — спросил Смолин. — Как, по-вашему, погода?

Физиономия боцмана расплылась в нежной улыбке, словно речь шла о женщине.

— Погодка, как говорится, шепчет…

Какой это крохотный мир — судно! И если ты неприкаян, трудно тебе найти приют для души. Все привычно, все знакомо, куда ни сунешься, все ограничено стальным бортом, очертившим твое крошечное жизненное пространство с одними и теми же предметами, звуками, запахами, с одними и теми же лицами, которые вскоре тебе начинают приедаться, а потом и вовсе надоедать. Не надоедает только море да небо над ним. И хотя Ясневич отрицает химеры, осмеивает придуманные нами тайны, на самом-то деле самые главные тайны нашего бытия еще там, за горизонтом.

Судно на ходу полно звуков, а в ночное время тем более. За одной дверью длинными дробными очередями стучит пишущая машинка, технический секретарь экспедиции Аня Кокова, нервная, с постоянно торчащей изо рта сигаретой девица, едва справляется с работой, ни на лекции, ни в кино ходить ей некогда — длинно пишут ученые свои отчеты. А какие могут быть сейчас отчеты? Ведь ученые еще ничего серьезного не успели сделать.

Стук другой пишущей машинки, только неторопливый, неуверенный, с раздумчивыми паузами, слышится из-за двери Солюса. Выстукивает академик свою книгу для молодежи. Вот он уж наверняка верит в тайны, и Атлантида для него не вздор.

Смолин поднялся по трапу пролетом выше. Уже издали заметил, что дверь геофизической лаборатории приоткрыта. Осторожно заглянул в проем и в уютном свете настольной лампы увидел склоненную над столом голову Чайкина с плоским стриженым затылком. Думает Чайкин! Молодец! Черт возьми, никогда не надо торопиться выносить приговоры ни людям, ни явлениям, ни древним легендам.

В коридоре ему встретилась Доброхотова. Опираясь рукой о поручень, она медленно шла к главному внутреннему трапу.

Поравнявшись, с трудом перевела дыхание, и Смолин подумал, что у нее не очень здоровое сердце, раз даже недолгий путь по коридору вызывает одышку.

— А я вам только что звонила в каюту. Завтра часиков в восемь вечера вы не заняты?

Смолин растерялся. Он занят почти всегда, но почему Доброхотову это интересует?

— Видите ли… Я бы хотела вас и Ореста Викентьевича завтра пригласить… в гости.

— В гости?! — изумился Смолин.

— Просто так, посидеть… — Голос ее звучал просительно. — Я уже Оресту Викентьевичу звонила, он согласен. А вы?

— А нельзя ли в другой раз? — затосковал Смолин. — Знаете ли… дела…

Лицо ее померкло.

— Хорошо! — произнесла упавшим голосом. — Раз дела… Тогда в другой раз…

— Вот, вот, — обрадовался он. — В другой раз обязательно.

Только ему недоставало потратить вечер на Доброхотову!

Отправляясь на ужин, Смолин увидел возле кают-компании Ясневича и Шевчика. Лекция давно окончилась, но Ясневич все еще продолжал нести людям свет знаний. Слушая его, Шевчик озадаченно пощипывал подбородок:

— Нет, Игорь Романович, не могу понять! Честное слово, не могу. В заливе был чудовищный ветер. Да и сейчас в океане волны вон какие. А нас почти не качает. Куда же ветер девался? Куда?

Ясневич загадочно улыбался, как учитель, подкинувший школьникам каверзный вопрос.

— Куда? А вы сами подумайте, куда? Ну!

— Нет. Не могу! Соображения не хватает, — чистосердечно признался кинооператор. И за чистосердечие получил поощрительный кивок головой.

— А все потому, дорогой мой, что у вас гуманитарное образование. Все потому! Ветер-то куда дует нам? В корму! И что получается? Сложение. Скорость судна совпадает со скоростью ветра. Вот и не качает… — Ясневич торжествующе засмеялся.

Оказывается, Ясневич все-таки кое-что знает.

— Константин Юрьевич!

Он обернулся. Перед ним стояла Женя Гаврилко. Вот еще одно несуразное явление в его корабельной жизни. Похлопала длинными ресницами, словно набиралась храбрости, пробормотала:

— Я вот хотела вас спросить…

— Спрашивай!

— Скажите, пожалуйста, зачем он вот так про тайны… Нет — и все!

— Кто?

— Ясневич. Неужели вправду никаких тайн на свете нет?

Смолин рассмеялся. И эта про тайны!

— Есть, Женечка, они! Есть! И для тебя в том числе. Просто свою тайну ты еще не отыскала. И тебя еще не отыскали. Все впереди! Ведь ты тоже тайна, как и всякая другая женщина.

Девушка зарделась.

— Правда?

Вычислительный центр находился в самой глубине судна. Путь к нему был долог: сперва спуститься по длинному внутреннему трапу, который ведет чуть ли не к самому килю судна, потом открывать одну за другой стальные, щелкающие запорами двери — в ВЦ ревниво оберегали тишину и прохладу. Здесь была своя независимая кондиционерная установка, которая в отличие от общесудовой работала безукоризненно, и поэтому каждый раз, готовясь к очередному сеансу, Смолин натягивал на себя свитер, а на ноги шерстяные носки.

За дисплеем сидел Володя Рачков. Видел его Смолин на судне раза два, не больше, но запомнился он с первой встречи. Смолину нравились такие молодые ребята — немногословные, сосредоточенные на своем деле.

Правда, сейчас Смолина покоробило, что сидит Рачков за своим аппаратом, вытянув длинные ноги, на которых, так же как у Файбышевского, болтаются лишь резиновые шлепанцы — неэстетично, да и ноги легко застудить в подвальном холоде зала. Говорят, в научной среде, особенно молодой, все более торжествует пренебрежение к своему внешнему виду, мол, в наше время по уму надо встречать, по уму и провожать.

Сегодня Смолину предстояло с Рачковым прокатать через машину очередную порцию расчетов по тектонике, как раз по самой интересной, но и самой трудной второй части монографии. Время ему дали позднее — час ночи. Оказалось, на ВЦ слишком много работы. Новый повод удивиться: откуда? Откуда так много работы для машинистки, для вычислительного центра? Ведь исследования только-только начались.

— Очень вам нужна сегодня машина? — спросил Рачков.

— Очень! — решительно подтвердил Смолин.

Оператор вздохнул:

— Ладно. Только подождать придется.

Веки у Рачкова набрякли от усталости, а его растопыренные, как у пианиста, пальцы тянулись к клавиатуре дисплея, заторможенно, словно в них была свинцовая тяжесть. Он глазами показал Смолину на свободный стул, некоторое время молча работал, всматриваясь в листок с колонками цифр, прикрепленный к кожуху аппарата. Потом попросил:

— Помогите! Никак не добью этот проклятый разрез.

— Какой разрез? — не понял Смолин, снимая с кожуха листок, чтобы начать диктовку.

— Кермадекского желоба, — усмехнулся юноша. — Еще с прошлой экспедиции в Тихий океан. И даже не на этом судне, на «Альбатросе».

— А почему они сами не обработали?

— Не успели.

— Так и мы можем не успеть. И что тогда?

Рачков устало провел пальцами по сухому бобрику волос.

— Значит, тоже оставим «на потом» — либо себе, либо другим, до той поры, пока не дойдут руки, а дойти они могут этак через два, три годика, а то и вообще никогда не дойдут. Слишком уж велик объем получаемой информации. Получать получаем, а обработать и тем более осмыслить — ни сил, ни времени!