И вот она на палубе, могучая, словно отлитая из серебристого металла, даже вне привычной ей среды поражающая совершенством своего тела. Лязгает зубастой пастью, как меха, ходят ее жабры. Задыхаясь от глотков смертельного для нее воздуха, акула бьет мощным хвостом по палубе, словно надеясь в последнем отчаянном прыжке вернуться в родной спасительный океан, где она просуществовала миллионы лет. А вокруг нее, как бесы, прыгают с батогами и пожарными крюками Кисин и двое добровольцев из команды, тоже с оскаленными, насыщенными злобой ртами, вопят в азарте, нанося удар за ударом по телу своей жертвы. Хрясь! Хрясь! Трещат, ломаясь, хрящи и кости, хлещет по палубе алая кровь…

— Что же вы делаете, звери! — выскочила вперед Доброхотова, вскинув короткие пухлые руки. — Это же жизнь! Как можно! Безо всякого смысла! Просто так, ради удовольствия! Как можно!

Но акула уже мертва. Сердце ее уже остановилось. Жизнь медленно затухает лишь в мускулах — еще подрагивают плавники, слабо шевелится потерявший силу хвост.

— Почему ради удовольствия? — отирая пот с деревянного, в трещинах лба, Кисин ухмыльнулся. — Ради продовольствия! Мясо на камбуз пойдет — сами есть будете да похваливать. Зубы — на украшение. Бусы отличные получаются. А из челюсти рамочку можно сделать и в нее фотографию поместить. Очень даже оригинально!

— Вот себя в ней и поместите! — не выдержал Смолин, с неприязнью глядя во влажное лоснящееся лицо Кисина.

Тот спокойно выдержал недобрый взгляд, юродствующе повел плечами:

— Зачем себя? Я в нем тещу свою любимую помещу, с вашего позволения, профессор.

Сподвижники Кисина хохотали.

— Подонок! — буркнула Доброхотова и решительно шагнула к трапу. — Такое позволять нельзя! Пойду к начальству. Раньше мы за такое…

Через несколько минут вместе с Доброхотовой явился Кулагин.

Он бросил взгляд на тело акулы, на лужу крови, алеющую на палубе, поднял глаза на застывших в настороженном ожидании Кисина и его компаньонов. Его губы покривила презрительная усмешка:

— Ну, что, убивцы, насытились? Разрядились?

— Мясо можно на камбуз… Это, Анатолий Герасимович, голубая акула. Мясо съедобно… — неуверенно пробормотал Кисин.

Старпом брезгливо поморщился:

— Людей травить? Нет уж! За борт ее!

— Но… — попытался возразить Кисин.

— За борт! И палубу вымыть!

Он повернулся, чтобы уйти, но Доброхотова задержала:

— Такое, Анатолий Герасимович, надо прекратить. Раз и навсегда. Это я вам официально. Такого у нас раньше никогда не бывало.

Кулагин искоса посмотрел на нее.

— И раньше такое бывало! Сколько существует мореходство, столько и бывало. Это естественно.

Доброхотова опешила:

— Естественно?!

— Для моря естественно. Моряку в море нужна разрядка. Монотонность морских будней угнетает психику. Вот моряк и разряжается. В рыбной ловле, в охоте на акул. Не вижу в этом ничего особо ужасного.

— И вам, старпом, это кровавое побоище кажется естественным?

— Именно! — Кулагин с холодным прищуром смотрел на Доброхотову. — Лично я считаю его в некотором роде даже полезным. У меня на борту моряки, а не туристы. А моряк должен знать, что такое море и что от него ждать. Море, каким бы идиллическим оно ни выглядело, никогда добра моряку не сулит. И с морем надо уметь обращаться! С морем и со всем тем, что его населяет. С акулами, к примеру. У меня половина команды из вчерашних бичей, многие даже плавать не умеют. А если в море нос к носу с акулой? У моряка перед хищником злость должна быть, а не страх, всегдашняя готовность дать ей отпор. Вот как думает старпом, достопочтенная Нина Савельевна!

В последней фразе от отчеканил каждое слово — так делал всегда, когда хотел показать, что все им сказанное обязательно к исполнению, потому что это приказ.

Доброхотова только руками развела:

— Ну, знаете, так мы далеко зайдем. Вы приучаете людей не к борьбе, а к подлому убийству, к жажде крови.

На лице Кулагина не дрогнул ни один мускул.

— Увы, в наше время крови пугаться не следует. Войной нам грозят, Нина Савельевна, войной. Готовиться надо! Психику людей готовить! А то подрасслабились маленько…

Смолин не выдержал:

— В той войне, которой нам грозят, крови не будет. Будет только пламень и пепел. И ничего больше. А чтобы не было войны, нам надо оставаться людьми. Сейчас же я видел здесь зверей!

Чуть приподнятые рыжие брови Кулагина по-прежнему выражали снисходительное терпение, но глаза блеснули холодком, и Смолин почувствовал, что в эти минуты разрушалась возникшая за дни рейса их взаимная приязнь.

— Я высказал свою точку зрения, Константин Юрьевич, — сказал старпом спокойно. — А поскольку я здесь старший помощник и в данном случае исполняю обязанности капитана, свою точку зрения буду неукоснительно проводить в жизнь. Такие у меня полномочия.

Когда он ушел, мертвую акулу тотчас выбросили за борт. Смолин взглянул на то место, где она лежала, и увидел крошечную рыбешку, темненькую, плоскогрудую, — она была еще жива и подпрыгивала на досках палубы. Смолин поднял рыбешку. Странная какая! На грудке ребристый овал, как след от калоши.

— Это прилипала. Рыба-прилипала, — пояснила Доброхотова, перекладывая рыбку к себе на ладонь. — Акулий лоцман, вечный ее спутник.

Она вопросительно взглянула на Смолина.

— Можно я ее брошу за борт? Пусть живет!

Чайкин был взволнован.

— Я только что из КП по погружению «Поиска». Слушал переговоры с ними по гидрофону. Каменцев такое говорит, что закачаешься. Говорит, будто видят под водой развалины города. Так и сказал: города! Неужели Атлантида? С ума сойти!

— Сходить с ума не стоит! — скривился Крепышин. — В воде и не то может привидеться. Я знаю.

— А ты что, раньше спускался? — поинтересовался Чайкин.

— Не спускался, но знаю. — Крепышин печально посмотрел в сторону моря. — Ни к чему из всего этого делать сенсацию. Наука не терпит сенсаций.

— А вдруг в самом деле Атлантида?! — не сдавался Чайкин. — Вот спустишься сам, тогда и будешь давать оценки. Чего заранее-то! Ты какой по счету?

— Завтра утром. После Чуваева, — вяло ответил Крепышин, и тень страдания омрачила его лицо. — Только я за себя немного опасаюсь…

— Что так? — удивился Чайкин.

— Понимаешь, Андрей, — в голосе Крепышина проступили нотки душевной искренности, — с давлением нелады. Как бы меня наш судовой док не выбраковал.

— У вас давление?! — изумился Смолин. — Каждое утро запросто бросаете в небо двухпудовую гирю. И вдруг давление!

Крепышин значительно повел квадратным подбородком.

— Гиря — это одно… А спуск в батискафе на глубину сто метров совсем другое. Потом у меня в некоторой степени вестибулопатия.

— Чего? — не понял Чайкин.

— Вестибулопатия — нарушение вестибулярной системы, — объяснил Смолин и бросил сочувственный взгляд на Крепышина: — Надо же! Не повезло вам!

— Да уж где там! — Крепышин, печально поджав губы, поплелся прочь, вяло выбрасывая вперед мощные, оголенные шортами ноги.

После пробного технического спуска первым научным наблюдателем на борту «Поиска» оказался Рустам Мамедов, начальник геологического отряда, присланный в экспедицию из Бакинского горного института. Это был крупный полноватый усач, с незатухающим огнем в глазах, который находился в постоянном противоречии с его непоколебимым спокойствием, выдержкой и поразительным немногословием, — за весь рейс Смолин не слышал от него и трех фраз, произнесенных вместе.

Мамедов провел на дне положенные ему два часа и, выпрыгнув из моторки на площадку лацпорта, широко разводя руки, выдохнул:

— Я такого нагляделся!

При этом вид у геолога был почему-то потерянным и смущенным, словно он попал на дне в какую-то сомнительную историю. Примерно в таком же состоянии прибыли и два других научных наблюдателя. Последним в этот день ушел на дно сам Золотцев. Когда два часа спустя он вернулся, то, ступив на палубу «Онеги», достал из нагрудного кармашка тенниски очки, медленно водрузил их на нос, потом внимательно и как бы недоверчиво оглядел стоявших на площадке лацпорта и произнес:

— М-да…

Торопливой походкой, шлепая босыми пятками по доскам палубы, он отправился в свою каюту, и даже спина его выражала недоумение.

После ужина Золотцев собрал совещание. Были приглашены начальники отрядов, те, кто участвовал в погружениях, пригласили и иностранных коллег. Совещание проходило в помещении конференц-зала, который, несмотря на претенциозное название, был невелик и не мог вместить всех желающих, потому что по судну уже распространилась весть: на дне «что-то» нашли!

Участники погружений поочередно докладывали об увиденном, каждый как умел пытался изобразить мелом на грифельной доске то, что его поразило. Все рисовали почти одно и то же: крепостные стены, каменные лестницы, циркообразные сооружения и неизменно «комнаты». «Комнаты» видели все — вырубленные в скалах четырехугольные пространства, с полом, стенами, только без крыши. «Комнаты» поражали правильностью и точностью геометрического рисунка.

— Что это? Что? — недоумевал Золотцев, обращаясь к сидящим в зале, и создавалось впечатление, что он не так уж и рад этой взбудоражившей всех неожиданности.

— Может быть, все-таки Атлантида? — решился высказаться Чайкин.

Золотцев поднял руку:

— Не будем торопиться с выводами, друзья! Считайте, что сейчас просто предварительный обмен информацией. Без выводов!

Ближе всех к грифельной доске сидел Клифф Марч. Перед ним на столе лежал блокнот, и он старательно перерисовывал в него то, что изображали мелом на доске.

Сидевший рядом со Смолиным Мосин забеспокоился:

— А вдруг мы в самом деле открыли Атлантиду? А американец тут как тут — и воспользуется. И мы лишимся приоритета.

В соседнем ряду сидел Ясневич, и чуть приметная ироническая улыбка тлела на его губах все время, пока шло совещание. Он-то был уверен: Атлантиды нет! И быть не может.