Стоило Смолину появиться на самой верхней палубе, как его тут же окликнули из рубки:

— Константин Юрьевич! Не поможете ли?

Стоявшему на вахте третьему штурману Литвиненко срочно требовался переводчик. Океан настойчиво вызывает «Онегу», лопочет что-то по-английски. Из динамика рейдового передатчика слышался женский голос:

— Рашн шип! Рашн шип! Ансер ми! Ансер ми!

— Кто это? — спросил Смолин.

— Да вон скорлупа по правому борту!

Смолин взял бинокль и не сразу нащупал среди водяных гребней крохотное суденышко. Оно казалось перышком, унесенным ветром, — то исчезало в глубоких проемах между волн, то возносилось на вершину могучего вала и тогда просматривалось целиком, чуть ли не до киля, словно изящная игрушка на подставке, — белый остроконечный выгнутый тоненьким полумесяцем корпус и над ним тремя лепестками, красным, белым и синим, выпуклые, полные ветра паруса..

— Рашн шип! Рашн шип!

Смолин взял микрофон, прокричал по-английски:

— Советское научное судно «Онега». На связи! Прием!

Голос в динамике радостно всколыхнулся:

— О’кэй! Доброе утро, русские! На связи яхта «Глория». Порт приписки — Марсель. Идем в порт Гамильтон на Бермудский архипелаг. Русские, вы слышите меня?

— Слышу! Слышу! — И Смолин улыбнулся юному женскому голосу, исполненному бодрости и восторга.

— Спасибо! Русские, сообщите, пожалуйста, ваши координаты. Для сверки.

Литвиненко понял вопрос и уже протягивал Смолину листок с координатами.

— А кто это говорит? Кто на связи? — спросил Смолин.

Яхта была недалеко, радиоволна чистой, без звукового мусора, и казалось, что собеседница находится здесь же, на мостике.

— Говорит капитан Жаклин Омэ.

— Капитан?! — изумился Смолин и услышал над своим ухом взволнованный шепот штурвального Аракеляна:

— Спросите, сколько ей лет?

— Сколько вам лет?

— Двадцать три. Я самая старшая на борту.

— А сколько людей в экипаже?

— Еще две девушки. Мои подруги.

— Вас трое?! Таких юных!

— Да! И таких красивых.

Динамик рассмеялся, звонко, кокетливо, словно беседа шла не в штормовом океане, а в устланном ковром салоне с мягкими креслами, возле которых на столиках поблескивают бокалы с кампари. Смолин взглянул на сияющих мечтательными улыбками вахтенных и подумал, что сейчас в их груди оттаивают суровые моряцкие сердца.

— Как же вы отважились отправиться в океан, Жаклин? Да еще в Бермудский треугольник?

— На берегу скучно, месье. — Девичий голос вдруг утратил нотки озорства и смягчился легкой грустью. — Неуютно, месье, и страшно. Все о войне, о войне! А мы не кролики, нам неохота ждать, когда нас прикончат. Вот и решили сами идти страху навстречу в Треугольник дьявола. В море мы что-то значим. Разве не так, месье?

— Так! Конечно, так! Вы правы, Жаклин! — поддержал Смолин.

Некоторое время динамик молчал, но было слышно, как там, на яхте, переговариваются рядом с микрофоном.

— Вы отважные девушки. Мы восхищаемся вами, — продолжала «Онега».

— Благодарим! — Голос капитана яхты снова окрасился юным задором.

Литвиненко выхватил у Смолина микрофон и крикнул в него неожиданно по-английски и вполне грамотно:

— Девушки, а в чем вы нуждаетесь? Может быть, продукты, вода?.. Говорите!

— В чем нуждаемся?.. — Некоторое время динамик негромко шипел и потрескивал, потом раздался смешок и озорной голос: — Мы нуждаемся в мужчинах!

Литвиненко опешил, растерянно протянул микрофон Смолину. Тот давился от смеха.

— Это для вас рискованно, — предупредил он. — У нас на борту сто двадцать мужчин!

Динамик помолчал, словно в раздумье.

— Сто двадцать, говорите? — Жаклин придала тону деловую озабоченность. — Мы подсчитали… Сто двадцать на троих… Справимся!

Рулевой прыснул, зажав ладонью рот, а Литвиненко схватил бинокль, выскочил на крыло мостика и направил тоскливый, усиленный оптикой взгляд в океан, где порхали на ветру нежные лепестки парусов такого хрупкого отважного женского суденышка.

— Бывает же… — почти простонал Литвиненко и, спохватившись, снова потянулся к микрофону: — Девушка, а какие у вас радиопозывные? Сообщите, пожалуйста!

— А зачем вам? — игриво поинтересовалась яхта.

— Да так, на память.

Яхта сообщила, и Литвиненко поспешно записал на листке, а листок спрятал в карман.

Они долго провожали взглядами оставшееся за кормой «Онеги» крохотное суденышко, до тех пор, пока не поглотила его косматая океанская даль.

— Ребята, оказывается, вам и не нужен переводчик, — сказал Смолин. — Сами все понимаете.

Вахтенный помощник махнул рукой:

— А что толку понимать-то?

Возле столовой команды на доске объявлений повесили новую афишу: «Сегодня в 19.30 уникальный вечер отдыха: танцы в Бермудском треугольнике. Спешите! Спешите!»

Это была затея Крепышина. Его выбрали в судком, где он отвечает за культурно-массовые мероприятия. Из всех мероприятий его душе наиболее близки танцы. Говорят, Крепышин первоклассный танцор.

Танцы в Бермудском треугольнике Крепышин замышлял давно. Он любил экстравагантные ситуации.

— Как говорил Остап Бендер, командовать парадом буду я! — сообщил он за завтраком в кают-компании. — И на первый вальс приглашаю вас, Нина Савельевна. Специально для вас в фонотеке мы нашли старинный вальс «Над волнами».

Доброхотова зарделась:

— Принимаю приглашение. Почему бы не тряхнуть стариной? Помню, двадцать лет назад, во втором рейсе…

Значит, сегодня «Онега» пересечет невидимую границу этого самого, как о нем говорят, «пресловутого» треугольника, невеликого пространства океана, образованного на карте линиями, проведенными от Бермудских островов к оконечности полуострова Флорида, оттуда к северному берегу острова Гаити и снова к Бермудам. Именно в этом сравнительно небольшом пространстве, как свидетельствует давняя молва моряков, да не только молва, но и подлинные, протокольно зафиксированные вахтенными журналами факты, происходят вещи странные, порой необъяснимые, именно здесь больше, чем в других районах Мирового океана, погибает кораблей, причем некоторые безвестно и бесследно.

И хотя многие ученые посмеиваются над «россказнями о бермудских кознях», считают, что беды там случаются по причине дурной погоды и интенсивного судоходства, однако даже у скептиков в душе прячется тревога. Все-таки часто погибают там корабли!

Вечер танцев не состоялся.

К середине дня океан приутих, лишь колыхала его обычная зыбь, небо было почти безоблачным, тишь да гладь, но с людьми происходило что-то странное. Многие не выходили из кают, а те, кого увидел Смолин на палубе, пребывали в подавленном настроении. Наверное, подумал Смолин, причина этому — воздух, насыщенный такой свинцовой тяжестью, словно над твоей головой до предела спрессовалась земная атмосфера, придавила плечи, загустила в жилах кровь, проникла, казалось, в каждую клетку.

К обеду пришли немногие. Даже Клифф опоздал. Борщ в миске уже остыл.

— Не хочется, — сказал он, отодвигая тарелку. — Представляешь, Кост, даже борща не хочется! Снова радио слушал. Ничего хорошего.

Обеспокоенный, что не пришел Солюс, Смолин заглянул к нему в каюту. Старик сидел с понурыми плечами за письменным столом и сосредоточенно крутил ручку транзистора.

— Не ловится. Сперва перестала ловиться Европа. Теперь еле-еле прослушивается Америка. А до нее отсюда рукой подать. Бермудские козни!

— Вы так считаете?

Солюс обернулся и серьезно посмотрел на Смолина:

— А почему бы им не быть? Помните, у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»?

Это была шутка, и Орест Викентьевич должен был бы улыбнуться — мягко, спокойно, по-стариковски мудро. Но не улыбнулся.

— Происходит что-то непонятное, — сказал ему Смолин. — Всех как подменили.

— А вы были у Алины Азан? Сходите! Она вам объяснит.

— Давление?

— Давление. — Солюс досадливым движением руки выключил транзистор, который источал лишь утомительный треск. — Даже меня, старика, проняло. Бывалого старика!

Смолин вышел на палубу. Может, свежий воздух принесет облегчение? У борта стояла Доброхотова. Она взглянула на него тусклыми притухшими глазами.

— Плохо себя чувствуете?

— Не то слово! Будто свой смертный приговор услышала. Столько плавала, а подобное даже со мной впервые. Знаете, что это? Голос бури. Нас накрыла волна ультразвука. Здесь, в Бермудском, такое бывает. Идет шторм и заранее предупреждает звуком. Всеобщая подавленность. Как психоз. Сегодня вы не увидите ни одной улыбки.

Улыбку Смолин все-таки увидел. Проходя мимо лаборатории Файбышевского, он заметил, что дверь приоткрыта. И уж, конечно, не мог не заглянуть туда. Ирины не было. У процедурного стола горбилась просторная спина Файбышевского — он склонился над микроскопом. Услышав скрип двери, обернулся. У него было матовое, словно оледеневшее лицо, он с трудом поднял тяжелые, набухшие, как от водянки, веки, задумчиво взглянул на Смолина, вроде бы не сразу узнав его, и вдруг… улыбнулся.

— Мы все-таки нашли то, что искали, — тот самый адаптоген! — прогудел он. — Еще несколько таких проб — и рейс можно, по крайней мере для нас, считать успешным. Повезло!

И опять улыбнулся, но улыбка на этот раз выглядела вымученной, скорее страдальческой гримасой.

— Плохо себя чувствуете?

— Да так… Пустяки.

— Может, сходите к врачу?

— Ходил. Врач сама лежит. Дал ей лекарство. Смерил давление и ей и себе.

— Ну и какое у вас?

Он махнул рукой:

— Лучше не обращать внимания!

— А где Ира? — спросил Смолин и тут же понял, что надо поправиться: — Где Лукина? Как она?

— Иришу я отправил в каюту. Недомогает. Пускай отдохнет.

В голосе его звучала нежность, словно он говорил о ребенке.

Как и другие, Смолин без дела слонялся по судну. Он понял, что работать сегодня не сможет. В голове, как во время сильной качки, мысли рвались на части, и собрать их воедино было невозможно. Ошибки происходили даже в простейших арифметических действиях. Тогда он махнул рукой: бессмысленная трата времени.