Из глубины судна вышли четверо прибывших с берега. Впереди шагал человек с врачебным чемоданчиком в руке. У него была тщательно ухоженная седая шевелюра, аккуратно подстриженные усики под Чемберлена, столь же тщательно продуманным казалось и выражение его лица. Оно свидетельствовало о том, что он, врач, так же, как и моторист, давным-давно привык к каждодневным бермудским бедам и они отнюдь не нарушают покоя его души.

У трапа врача остановил Томсон:

— Вы, конечно, сделаете все, как надо, дружище? — спросил он.

С лица англичанина, медленно сползло выражение стойкой невозмутимости, в глазах мелькнуло любопытство.

— Мне кажется, вы американец? Не так ли, сэр? Что вы делаете на русском судне? Под красным флагом!

Томсон рассмеялся:

— Работаю. И под красным флагом, оказывается, можно работать.

— В газетах пишут, что у русских с американцами дела хуже некуда.

— У нас, на этом судне, все в порядке, — ответил Томсон.

— А над чем вы работаете с русскими?

— Над погодой. Изучаем ее. Надумали разобраться, что это за зверь и как его укрощать.

Англичанин одобрительно кивнул!

— Отличная у вас затея, сэр! Мы здесь, на островах, на себе знаем нрав этого зверя. От него немало бед. Вчера, например, погибла туристская яхта.

— Чья яхта? — вмешался в разговор стоящий у борта третий помощник Литвиненко, и голос его дрогнул: — Откуда шла?

Врач пожал плечами:

— Из Европы. То ли итальянская, то ли французская. Их здесь хоть отбавляй! — Он снова перевел взгляд на Томсона и, кивнув ему на прощание, пообещал: — А о больном не волнуйтесь. Сделаем как надо!

Четверо один за другим прыгнули в катер, матрос-англичанин подал Ирине руку, помогая ступить на нижнюю площадку трапа. Она бросила последний взгляд на стоящие на палубе катера носилки с больным и, сутулясь, клоня голову, медленно двинулась по ступенькам вверх. Лицо ее было мокро от слез.

Англичане заняли свои места, один из них поднял руку в ленивом жесте прощания, взревел мотор, вспенилась за кормой вода, и катер стремительно пошел к берегу, унося тоскливые глаза товарища, судьбу которого пришлось отдать в чужие руки.

«Онега» подняла якорь, развернулась и медленно вышла через узкий пролив в океан.

Полчаса спустя встретился идущий к Гамильтону белый лайнер под английским флагом. Над его бортами торчали головы пассажиров, они всматривались через бинокли в берега неприютной, затерянной в океане земли, и, должно быть, их сердца переполнялись гордостью: вот, мол, куда нас занесло! Но, обнаружив на мачте встречного судна красный флаг, словно по команде, переключили свое внимание на «Онегу». Первая неожиданность в «треугольнике дьявола»: в нем русские!

Во время обеда в кают-компании никто не обронил ни слова. Пришел радист и положил на стол перед Золотцевым две радиограммы.

— Только что получили.

Золотцев пробежал глазами одну, потом вторую, кашлянул и сказал, обращаясь к сидевшему напротив него капитану, но так, чтобы услышали остальные:

— Москва сообщает, что встреча с американцами назначена на двадцать восьмое. Дают координаты. А вторая… — Золотцев сделал паузу, повертел в руках бланк радиограммы, словно раздумывая, зачитывать ли. — А вторая Файбышевскому. Поздравительная. Сегодня у Файбышевского день рождения.

«Голос бури», дотянувшись до «Онеги», отнял у них Файбышевского, но самой бури так и не случилось. Вечером Азан, как всегда, докладывала о прогнозе погоды на завтра. Она разложила на столе три факсимильные карты — одна была получена из Америки, две из Европы — из Ленинграда и из французского синоптического центра. Карты внушали оптимизм. Они чуть-чуть ободрили Золотцева, который остро переживал случившееся с Файбышевским. «Одно к одному, — говорил он. — Одно к одному». Он считал, что для рейса слишком много ЧП — избиение уборщицы и попытка бегства Лепетухина, спрятавшийся на судне марокканец, вышедшая из строя машина и вот в довершение всего беда с Файбышевским.

«Онега» вышла из бермудской зоны, приблизилась к берегам Америки, достигла струи Гольфстрима, задержалась здесь, чтобы сделать гидрологические измерения, и теперь взяла курс уже на юг, к давно намеченному полигону, где предстояла встреча с американскими кораблями науки.

Погода, как свидетельствовали карты, обещала быть благоприятной, в зоне, куда шла «Онега», держался стойкий антициклон. Правда, вызывала удивление еще одна факсимильная карта, полученная на несколько часов позже трех первых. Карта озадачила Алину. Ее принимали во время прохода вдоль левого берега Бермудского архипелага. И получилось так, что в тот самый момент, когда «Онега» оказалась в «тени» островов, находившихся где-то за горизонтом, прием карты внезапно прекратился и на бумажную ленту аппарата медленно наползла чернота. Казалось, радиоволны, идущие из Европы, вдруг столкнулись с непроходимой для них свинцовой стеной.

— Завтра в нашей зоне обещают почти полное безветрие, — сообщил Кулагин в кают-компании. — Здесь такое бывает редко, особенно в апреле…

— В апреле? — Смолин почувствовал, как у него замерло сердце. — А какое сегодня число?

— Двадцать третье.

— Что?..

Все с удивлением взглянули на Смолина. Кулагин повторил:

— Двадцать третье апреля.

Как же мог забыть? С ума сойти! Двадцать третье апреля… Он бросил взгляд на стену, где были электронные часы. Шестнадцать сорок две. Ей осталось жить еще тридцать четыре минуты. Как раз в это время он находился в институте на очередном обязательном заседании и вынужден был слушать косноязычного оратора, медленно выдавливавшего из себя серые, бесцветные слова, а потом на перекрестке долго ловил такси. По дороге в больницу он попросил шофера проехать по Цветному бульвару, где стоял старый каменный дом. Сорок один год назад в этом доме мать дала ему жизнь. Влекомый страшным предчувствием, он понял, что непременно должен проехать мимо того дома, чтобы бросить взгляд на два окошка на втором этаже, — у одного из них всегда сидела мама, дожидаясь его возвращения из школы.

— Константин Юрьевич! Что с вами? — Он не заметил, как к нему с тревогой склонилась Доброхотова. — Вам плохо?

— Нет! Нет! — спохватился он. — Я… просто забыл… — И торопливо встал из-за стола. — Извините меня!

Войдя в каюту, захлопнул дверь и повернул защелку запора.

Ровно год назад она умерла…

…Единство прошлого, настоящего и будущего… Закон диалектики. Кажется, Солюс что-то говорил об этом. Прошлое не уходит в небытие, оно в настоящем и будущем. Значит, мы в конечном счете бессмертны, как бессмертна и неразделима во времени сама материя. Значит… Значит, ничто не исчезает в этом мире. Он снова взглянул на часы. Еще бьется ее сердце, усталое, исстрадавшееся, но живое. Ему остается биться четыре минуты… Но даже когда оно сожмется в последний раз, где-то уже в ином времени будет существовать живым и бессмертным.

Он положил руки на раму иллюминатора, опустил на них подбородок. Теплый влажный ветер коснулся лица. Над океаном пышным соборным торжеством полыхал алым и золотым непривычный, непостижимый в своей огромности закат. Волна у борта звенела и звенела, спокойно, ровно, невозмутимо, и казалось, что сама вечность начинается за бортом судна…

Раздался телефонный звонок. Он не хотел брать трубку, но телефон все звонил и звонил. И ему вдруг показалось, что в этом звонке было что-то от заката за бортом, от таинственной тишины засыпающего океана. Он поднял трубку и услышал голос Ирины.

— Это я… — Она сделала паузу и как будто с усилием продолжила: — Сегодня… год. Я помню…

— Спасибо! — перебил он. — Ты где?

— В лаборатории.

— Я сейчас приду к тебе!

Ирина понуро сидела за столом, перед ней был ворох бумаг, которые она сортировала.

— Архив Файбышевского, — пояснила. — Надо отобрать важнейшее и запечатать. Ясневич велел.

— Запечатать? Зачем?

— Сама не пойму. Говорит, так положено…

Она отложила папку, которую держала в руке, к краю стола и теперь молчала, глядя куда-то в сторону. Казалось, ждала его новых вопросов.

— Что определил английский врач?

— Тяжелый инсульт.

Они опять помолчали. Что можно сказать в таком случае?

— Я понимаю, Ира, как тебе сейчас тяжело.

В ее глазах блеснули подступающие слезы:

— Моя вина!

— Твоя?

Она отвернулась и говорила теперь, глядя в пол. Говорила быстро, нервно, на высокой ноте, словно на публичном покаянии.

— …Ему нельзя было ходить в этот рейс. У него гипертония, тяжелая. Но он обманул врачей, чтобы получить медицинскую книжку моряка. Очень хотел в рейс. Надеялся на эту самую губку, на новый адаптоген. Ведь отдал ему несколько лет труда…

Она облизала сухие губы кончиком языка и затихла.

— Была еще одна причина… — подсказал он.

— Была. — Подтвердила сурово. — Из-за меня он и пошел в рейс. Во всем виновата я. Не имела права допускать. Пыталась отговаривать. Но он ни в какую. Считал, что рейс в океан пойдет ему на пользу. Тогда я сама попыталась уклониться от командировки. Он настоял: научная тема у нас общая. И я отступила. Думала, все обойдется…

— Он тебя любит?

Она кивнула, так и не взглянув на Смолина.

— Гриша как большой ребенок. Ничего слушать не хотел.

— Может быть, все и обойдется… не убивайся раньше времени. — Он шевельнул губами, пытаясь изобразить обнадеживающую улыбку. — Так что у вас все будет хорошо!

Ирина вскинула ресницы, удивленно взглянула на Смолина и повторила за ним с невеселой усмешкой:

— У нас?! Эх ты!

Порывисто поднялась, нетерпеливо поправила упавшую на лоб прядку волос:

— Извини! Мне надо зайти к Ясневичу. Дела!

Смолин уходил от Ирины опустошенный, остро ощутив — в который раз! — свое одиночество.

Океан уже погрузился в темноту, над ним дрожали звезды, крупные, чистые, такие близкие, досягаемые, что казалось, «Онега» держит путь именно к ним. Древние были убеждены, что существует звездная память, что в этом мерцающем алмазном блеске, рассыпанном в зияющей над головой вечности, заключено прошлое и будущее каждого из нас. Глядя в завораживающий мир космоса, ты никогда не будешь чувствовать одиночество, наоборот, поймешь свою принадлежность к этому великому целому, ощутишь себя составной и равноправной частью его. Ведь ты уже существуешь где-то там, в скопищах звезд, планет, комет, астероидов, как среди близких тебе людей, которые покинули земную юдоль…