Разумеется товарищ Сухов в истиутах благородных девиц и в консерваториях разных не обучался, тем не менее, осушил стакан самогонки до того красиво и культурно, что любая благородная барышня, не говоря о дипломатах, удавилась бы от зависти.

- Теперь вижу, что Сухов. – одобрительно сказал Верещагин. – Садись, поговорим. Да, Абдулла, Петруха жён твоих отбил потому, что на Гюлчатай глаз положил, нравится она ему. Говорит, жениться хочет.

- Пусть забирает, - махнул рукой Абдулла. – Я себе еще найду...

Казалось бы, вот оно, счастье неяркое, мужское наступило: есть что и есть с кем, чего ещё мужику для счастья нужно?

Но всё-таки сволочная штука, жизнь, очень сволочная, потому что...

***

На подоконнике «хрюкнула» и «зашипела» радиостанция:

- Лебедь двенадцатый, Лебедю двадцать третьему. – сказала радиостанция.

Верещагин выругался, встал и подошел к окну:

- Чего тебе?

- Здорово, Пал Арсентьич.

- Привет. Что случилось?

- Случилось, Пал Арсентьич, - радостно заговорила радиостанция. - баркас тормознули, а на нём Саид с Джавдетом и товара полный трюм.

- Верещагин, отдай их мне! Клянусь, не пожалеешь! Товар забери, весь забери, только отдай их мне! – Абдуллу было не узнать. Человек моментально превратился в дикого и смертельно опасного зверя.

- Абдулла, ты же знаешь, я мзды не беру. Мне просто обидно, - Верещагин подошел к столу, налил самогонки, себе и товарищу Сухову, выпил. – что дрянью всякой заниматься приходится, бумажки писать. – и показал на шкаф, в котором стояло десятка три толстенных папок.

- Пал Арсентьич, ты где? – закричала радиостанция.

- Здесь я, - Верещагин вернулся к подоконнику. – Чего тебе еще?

- Говорят за Саидом и Джавдетом Абдулла охотится, даже награду объявил. Ты давно его видел?

- Недели две назад. – как ни в чем ни бывало соврал Верещагин и посмотрела на Абдуллу так, что тому стало ясно, не достанутся ему ни Саид, ни Джавдет. – Говорили, он через пески за кордон ушёл, новый канал создаёт.

Абдулла было хотел что-то сказать, да промолчал. Что толку если Верещагин мзды не берёт?

- Вот что, мужики, - Верещагин налил себе ещё самогонки. – вы лучше идите, не обижайтесь. Сейчас погранцы припрутся, задержанных привезут, бумаги надо будет оформлять...

- Понимаем. – сказал товарищ Сухов.

- Под горячую руку и вас могут загрести, - Верещагин посмотрел на Абдуллу. – А у тебя, - это уже товарищу Сухову. – так вообще, вон, револьвер на поясе болтается. Могут и повязать.

...добрый день, веселая минутка, здравствуйте бесценная Екатерина Матвевна...

С волками жить

«Всё-таки хорошая штука, - жизнь! – думал Волк, а три поросёнка, съеденные им пару часов назад, эту мысль только поддерживали».

Вспоминать о поросятах было легко и приятно. Легко, потому что произошло это всего лишь пару часов назад и быльём порасти ещё не успело. А приятно, тут и дурак догадается, вот они, миленькие, в животе лежат.

И ещё была одна приятность, - сам хитрость и смекалку проявил, без Лисы справился.

Ведь Лиса, она только и делает, что выпендривается и дураком обзывает. Потом, правда, соглашается, но сначала наиздевается всласть. После того, ну понимаете, она тоже издевается и тоже дураком называет. Но после, не считается. После того как можно и не слушать, можно и по своим делам идти, дел-то, навалом. А до того как, ничего не побелаешь, слушать приходится и терпеть.

Кто ж знал что Природа так устроена? Оказывается для того, чтобы получить свое, сначала потерпеть надо покуда над тобой издеваться будут.

Лису, её тоже понять можно. У неё товар, Волк, - купец, всё по-честному, насколько это возможно в таких случаях. Ей, не продешевить, а ему, за ценой не постоять. А цена, - выпендрёж, оскорбления с издевательствами, вот и приходится...

А так, если по волчьи, по серьезному, прибил бы и все дела. Но нельзя, природа, мать её...

В случае с поросятами, хорошо что Лисы рядом не оказалось, а то ещё неизвестно как бы все получилось. Тут Волк сам, без посторонней помощи, сообразил, смекнул, и вот он, результат, аж ноги не держат.

Бывает, что ноги от голода не держат, - неприятное, надо сказать, ощущение и состояние. А тут ноги не держат потому, что живот полный и тяжёлый. Трудно им, ногам-то, идти, вот они и подкашиваются, отдохнуть просятся.

А что, можно и отдохнуть, дело-то сделано. Хуже когда голодный. Тогда отдохнуть тоже хочется, но жрать хочется ещё больше. А пожрать в таких случаях вокруг и нечего, хоть шаром покати. Тогда приходится выть, в основном на Луну. Можно подумать, Луна во всём виновата, или, жратву распределяет, а ты, выходит, таким образом у неё поесть просишь.

Хоть и был Волк наетым, дальше некуда, мысли о голодных временах в его голову всё равно проникали. Чтобы отогнать их и успокоить головушку свою, а заодно и дать отдохнуть ногам, Волк разлёгся на первой попавшейся полянке, там, где солнышка побольше.

Мало того, разлёгся, во всю свою немалую длину вытянулся. Как бы показать хотел, похвастаться, мол, смотрите все какой я большой и сытый! Если голодный, так не вытянешься, не растянешься. Когда голодный, тогда калачиком сворачиваться приходится. Зачем каличиком? А затем, чтобы живот сжать и поменьше его сделать. Чтобы жрать не просил и не буянил.

Так что, разлегся Волк, весь сытый и во всю свою длину вытянутый, да еще на солнышке, ну чтобы мысли про времена голодные прогнать, а заодно и погреться.

«Вот она, - хорошая штука жизнь. – с наслаждением думал Волк. – Вот оно, счастье. – и улыбался, насколько это ему позволяла сделать его, волчья, пасть».

Плохих мыслей становилось всё меньше и меньше, а хороших всё больше и больше. Всё-таки хорошие ребята, поросята эти, да и живот своё дело знает, без сбоев работает. Так что, живи, вернее, лежи, да радуйся, поросят переваривай.

Волк уже совсем было весь погрузился в хорошие мысли, даже сниться что-то начало...

Далее следует «как вдруг», видать без этого даже в сытой жизни никак...

***

Ну почему жизнь так устроена? Не дают счастьем насладиться, обязательно помешать надо!

В кустах что-то зашумело-зашуршало. Всё это сопровождалось негромкими, но очень нецензурными словами и выражениями. Волк открыл один глаз, но глаз кроме неба с облаками, ничего не увидел, пришлось поднять голову.

На полянке, прямо перед Волком, стояла сопливого возраста, лет десяти, девчушка. Она отряхивала платье, видать мусора всякого в кустах на себя понацепляла и продолжала негромко ругаться.

Что самое удивительное и обидное, на Волка она не обращала никакого внимания. Пришлось вставать, ничего не поделаешь. В лежачем виде солидность не та, а он, - Волк как-никак, хозяин леса всё-таки.

- Ты кто такая? – скорее для порядка, чем для интереса спросил Волк.

Спросил и зевнул во всю свою пасть, зубов полную. Зевнул он не для того, чтобы испугать или удивать, а потому, что захотелось. Уж дюже Волк чувствовал себя хорошо: плохих мыслей нету, исчезли, только хорошие остались, солнышко светит, и всё такое...

- Красная Шапочка! Ослеп что-ли?! – казалось, девчушка только сейчас заметила Волка.

- А почему шапочка зелёная? – девчёнка Волку уже не нравилась, ой как не нравилась.

Сама маленькая, щупленькая, а глаза большие и наглые. И смотрит так, что сразу видно, совершенно не боится.

- Сам ты зелёный! Дальтоник что-ли? – никакого уважения, сплошная наглость.

- Есть маленько... – замялся Волк.

Недуг этот не то, чтобы мешал. Скорее, Волк его стеснялся, потому что ситуации разные, нелокие, из-за этого получались, с той же Лисой, например...

- Тогда чё тут развалился?! – у Волка складывалось впечатление, что Красная Шапочка эта не только стыд-совесть, но и вообще, всё, потеряла.