Казармы были их первой остановкой, когда они добрались до города. Как Раф ни торопился, другие его опередили. Несколько его соседей, встревоженных дымом в Альгамбре и звоном колокола на плантации, успели сбежать к реке, обогнав повстанцев. Новость также дошла до Батон-Руж, расположенного выше по течению.

Согласно сообщениям, количество восставших чернокожих постоянно увеличивалось, плантации были разграблены и сожжены, рабы собирались в многочисленные колонны. Они быстро двигались вниз по реке, разрушая все на своем пути. Опасались, что их цель — войти в Новый Орлеан. В этой крепости они могли разыскать людей и провизию, деньги, оружие и боеприпасы, чтобы начать новое наступление. Так было на Гаити и могло произойти на территории Нового Орлеана. Вместо того чтобы признать новый штат, в Вашингтоне могут собрать конгресс, чтобы признать новую Черную республику. Это был не просто мятеж рабов. Это была война.

Армия под руководством генерала Хэмптона должна была выступить на рассвете. Оставалось очень мало времени. Кэтрин пыталась убедить Рафа позволить ей самостоятельно добраться до дома матери. Но на улицах уже была суета, так как и сюда начали доноситься слухи о мятеже. Толпы жестикулирующих людей собирались у дверей кафе и закусочных. Экипажи и повозки грохотали по улицам, и значительное оживление наблюдалось у причала, так как люди искали любой способ покинуть город. В условиях растущей паники муж не позволил ей ехать без сопровождения.

Кэтрин не оценила такую заботу. Это осложняло выполнение ее плана. Чем быстрее они расстанутся, тем лучше. Однако она понимала, что было бы несправедливо сейчас подгонять события. Не из трусости ли она их откладывала? Она не хотела так думать — и все-таки стремилась уйти от него тайком, без обид. Ей хотелось запомнить вкус его поцелуя, пока он ей доверяет.

Свет факела ярко горел перед широким сводом, под которым могла поместиться даже карета, украшенная замысловатым узором из кованого железа. Там и остановился их наемный экипаж.

— Это не дом моей матери, — запротестовала Кэтрин, когда Раф потянулся через нее, чтобы открыть дверь.

— Это мой городской дом, — ответил он.

— Но… я думала…

— Слуги здесь преклонных лет. Их больше волнует полное брюхо и тепло камина, чем сомнительная радость восстания. Большинство из них родились от слуг семьи Наварро. Я доверяю им намного больше, чем людям твоей матери, — взять, к примеру, твою старушку няню.

Не время было ссориться. Он ожидал, чтобы помочь ей спуститься. В любом случае после его отъезда она не останется здесь надолго.

Взяв Кэтрин под руку, он повел ее по боковой дорожке к небольшой кованой двери под сводом. Сбоку висел колокольчик, но дверь со скрипом открылась, как только к ней прикоснулись. Раф нахмурился, однако они вошли через нее и направились по темному тоннелю porte-cochère[121], ведущему во внутренний дворик. В центре вымощенного камнем двора стоял маленький фонтан, заполненный мокрыми листьями. Его окаймляли папоротник, розы и пальметто, не тронутые морозом: все они были затенены широкими ветками молодого дуба. Винтовая лестница, очень похожая на ту, что была в Альгамбре, вела к верхней галерее и комнатам на втором этаже. Наверху свет не горел, и только под галереей проглядывался едва заметный оранжевый отсвет камина из кухни.

Через двор в слабых лучах бледной холодной луны тянулась тень от дуба. Из этой тени выступила фигура человека. Лунный свет озарил золотисто-каштановые волны его волос и серебряной полоской скользнул по пистолету в его руке.

— Мой дорогой Раф — и Кэтрин, — предельно учтиво произнес Маркус Фицджеральд. — Это двойное удовольствие. Входите же.

Рафаэль неожиданно замер — это было единственное проявление его удивления. Однако он схватил руку Кэтрин, как будто хотел поставить ее позади себя. Шпага на его боку была бесполезна против силы и скорости пистолета. Он стоял лицом к лицу со своим врагом, но в его чертах не было и тени настороженности, спрятанной в глубине его глаз.

— Как мило с твоей стороны принимать гостей в мое отсутствие, Маркус. Впрочем, тебе всегда нравилось захватывать мое имущество.

Маркус сдвинул брови.

— Ты взял то, что сначала было моим, — ответил он с детской логикой.

— Неужели? Я полагал, что ты отказался от Альгамбры, беспечно поставив ее на карточный стол. Или ты отрицаешь это?

— Я не ведал, что творил. Я был пьян, а ты этим воспользовался.

— Людям, не умеющим пить, не следует смешивать спиртное с картами.

— Какой надменный! Посмотрим, сколько пользы твой высокопарный тон принесет тебе там, куда ты сейчас отправишься.

Маркус поднял на него пистолет, и Кэтрин внезапно махнула рукой.

— Почему, Маркус? Почему ты это делаешь? Разве не достаточно того, что ты разрушил его дом? Что ты стал причиной смерти юной девушки, Лулу, и помог мне опозорить его имя?

— Нет, никогда! Я не буду удовлетворен, пока он не будет лежать мертвым у моих ног!

Его глаза сверкали диким огнем, на губах в лунном свете блестела слюна. Он сошел с ума, окончательно обезумел.

— Почему? — снова спросила она.

— Все, что я когда-либо любил, все, чего я когда-либо желал, принадлежало ему. Он ставил на них свою метку и разрушал их. Но если я не могу ими владеть, то и он не сможет. Даже тобой! После смерти Наварро у меня имеются виды на тебя. Я был в ярости, когда те глупые животные со своей идеей свободы отбились от рук. Думаю, что теперь, до того как они будут убиты, их идиотская революция принесет пользу. Не трудно будет подстроить все так, будто это они убили твоего мужа, а потом изнасиловали тебя. Если будешь много болтать, мне придется тебя остановить, но ты наверняка об этом догадываешься.

Ее рука совсем онемела, когда муж сжал ее. Кэтрин отдала бы все, что у нее было, и даже больше, ради ножа, который раньше носила на бедре. Малейшая небрежность, взмах запястья — и она могла бы сравнять шансы. Но ножа нет, Раф забрал его, пока она крепко спала на борту его судна. Она должна попробовать воздействовать на Маркуса надменной улыбкой, дерзкими словами, чтобы отвлечь его внимание. Если он направит свой гнев на нее, то, возможно, Раф найдет возможность разоружить его.

— Как? — спросила она. — У тебя в пистолете только один заряд? Уверяю тебя, что если ты прикоснешься ко мне, то у тебя не будет времени перезарядить его.

— Есть другие способы, — сказал Маркус, растянув губы в злобной ухмылке, открывшей зубы.

Раф, выжидая удобного случая, сделал невольное движение. Дуло пистолета качнулось и теперь было направлено ему в сердце.

— Это расстраивает тебя, не так ли? Тебе не нравится, что наша Кэтрин будет стонать подо мной?

Кэтрин, боясь, что это подстегнет Рафа к действию, быстро сказала:

— Я не твоя Кэтрин, никогда ею не была и никогда не буду. Ты губитель, Маркус. Лулу, Индия, Альгамбра, мужчины, женщины и дети, которые умрут в бойне, начатой тобой. Даже я, в некотором роде. Сейчас ты намереваешься добавить к своему списку убийство безоружного человека и оскорбление женщины. Ты думаешь, что никогда не заплатишь за свои преступления? Глупо на это рассчитывать, Маркус. Несущие разрушения сами будут уничтожены.

— Очень красноречиво, Кэтрин. Тебе осталось только обратиться к моему чувству чести.

— Сомневаюсь, что оно у тебя когда-нибудь было, — раздался резкий ответ.

Безудержный приступ гнева исказил его бледное лицо.

— Ты заплатишь за это, — выдохнул он.

Его взгляд переместился на Рафа. Пистолет задрожал, когда он крепко сжал его, а палец осторожно согнулся над спусковым крючком. Кэтрин почувствовала, как напрягся стоящий рядом мужчина, приготовившись вытащить свою шпагу и броситься на Маркуса.

В это мгновение резкий крик пронзил ночь и эхом разнесся по двору. Из темного porte-cochère появился человек, который, прихрамывая, быстро бежал к ним. Он выглядел почти нереально: белый тюрбан блестел на его голове, за плечами развевался плащ с белыми и черными полосками. Перед лицом он двумя руками держал изогнутый серебряный меч с устремленным к небу лезвием, как принято у берберов. Это был Али, бегущий вперед, не отводя своих черных мстительных глаз ни вправо, ни влево от своей жертвы — Маркуса Фитцджеральда.