Добравшись до больницы, я уже был обеспокоен срывом графика проведения операций, но еще больше встревожился, обнаружив операционную пустой.

Ни медсестер, ни приготовленных инструментов, ни одного пациента.

Я пошел искать Манон, которая была в перевязочной, снимала гипс с руки старика. Я вызвал ее в коридор и спросил, где все, и в первую очередь две студентки-медсестры, Мари и Патиль, которые должны были подготавливать операционную.

Манон сообщила лишь, что все перенесли на пятницу.

— Что значит на пятницу? — возмутился я. — Почему это нельзя сделать сегодня?

— Лучше в пятницу, когда здесь будет Ануш.

Я напомнил ей, что Ануш не медсестра и я рассчитывал на Мари и Патиль, но она сказала, что они уехали. Я не мог добиться от нее, где девушки и почему они уехали, и в конце концов заявил, что собираюсь написать руководителю медсестринского подразделения в городской больнице и пожаловаться ему.

— Пожалуйста, не делайте этого!

— Вы не оставляете мне выбора!

С отстраненным видом она проинформировала меня, что обе девочки прошлой ночью отправились в Батуми.

— В Батуми? В Грузию?

— Пожалуйста, не кричите, доктор Стюарт! Да, в Грузию!

Я спросил ее почему, она взяла меня за руку и повела к черному ходу, а потом во двор больницы.

Когда нас уже никто не мог слышать, Манон рассказала, что девочек тайно провезли на рыбацком суденышке через границу. Шкипер — друг Пола, и он спрятал их в трюме вместе с уловом рыбы.

— Остановитесь! — раздраженно потребовал я, чувствуя, как во мне начинает закипать гнев. — Какое отношение к этому имеет Пол Троубридж?

— Мне придется еще раз попросить вас не кричать, доктор Стюарт!

В недвусмысленных выражениях я стал втолковывать ей, что именно я руковожу больницей, а не Пол Троубридж, и я не позволю, чтобы его паранойя мешала моей работе!

— Он не параноик!

— А как вы назовете похищение моих медсестер посреди ночи?!

— Я говорила вам, — резко произнесла Манон, — но вы не желали слышать! На прошлой неделе в больницу приходил Ожан!

Где-то на задворках моей памяти сохранилось это упоминание об Ожане в каком-то контексте, но детали разговора ускользнули от меня. Манон рассказала, что он разговаривал с персоналом, задавал много вопросов и записывал данные. Их имена, откуда они родом, кто турки, а кто нет. Больше всего он интересовался армянами, в особенности Мари и Патиль.

— Манон! — начал я, стараясь унять свой гнев, — Ожану просто все надо знать! Это типично для таких, как он, но я не вижу причины куда-либо отсылать медсестер!

— Он не предлагал это всем!

— Что вы имеете в виду?

— Он сказал Патиль, что она должна прийти в казармы! А если не придет, ее постигнет та же участь, что и Хават Таланян!

Я заверил Манон, что, хотя Ожан и мерзавец и любит запугивать людей, он не стал бы вредить кому-либо из персонала больницы. Я знал его и понимал, как он действует. Но, похоже, все мои аргументы не убедили Манон.

— В таких действиях не было необходимости! Как мне теперь работать без медсестер? Почему вы не посоветовались со мной?

— Я не спрашивала вашего мнения, доктор Стюарт, потому что мне заранее было известно, что вы скажете!

Джахан был сопровожден в Трапезунд солдатами Ожана и посажен на военный корабль, следующий в Константинополь.

На борту корабля он провел беспокойные дни, проклиная собственную глупость и тревожась за Ануш. Невыносимой была мысль о том, что Ожан может с ней сделать, и ощущение собственной беспомощности — что он мог предпринять, оказавшись в таком положении? Доктор Стюарт не мог гарантировать ее безопасность. Такой человек, как Ожан, не позволит неверному, иностранцу, помешать ему в его извращенных развлечениях.

Джахан должен был найти способ вернуться в деревню или забрать Ануш в Константинополь. Всеми фибрами души он стремился к ней, но, когда Трапезунд начал таять вдали, мысли обратились к дому.

Солнечным днем судно прибыло в порт Константинополя, и капитан почувствовал прилив радости — он вернулся в город, где родился.

Когда Джахан ступил на пристань и увидел Галатскую башню[31], вздымающуюся над Бейоглу[32] со стороны бухты Золотой Рог, у него улучшилось настроение.

Но в штабе армии, похоже, никто не имел ни малейшего представления, что с ним делать. Он час прождал Энвера-пашу, и лишь для того, чтобы ему сообщили, что министра нет в здании. Затем его секретарь отправил Джахана на три лестничных пролета выше, где угрюмый немецкий полковник сообщил капитану о его новом назначении.

В казармах Скутари[33] его ожидал отряд раненых ветеранов, по виду которых можно было предположить, что они скорее вспорют живот своему командиру, чем вернутся на фронт.

Большинство из них были вдвое старше Джахана или казались таковыми. Эти мужчины были уверены, что не вернутся живыми, если снова отправятся на войну.

Разочарованный, то и дело мысленно возвращаясь в Трапезунд, Джахан шел к дому своих родителей в Галата.

Дом на Гранд рю де Пера был окружен посольствами, школами и церквями немусульманской части населения Константинополя. В этом районе города и у более современных турок французский был вторым родным языком. Все родные Джахана владели им в совершенстве, наряду с турецким, английским, немецким и греческим.

Владение языками было признаком высокого статуса и образованности, что в Константинополе весьма ценилось.

Не было ничего необычного в том, что каждый указатель или официальный документ печатался на четырех, а иногда и на шести языках.

Во время своего пребывания в Париже Джахан был удивлен однородностью населения, благородным отсутствием смешения народностей. А в Константинополе больше всего он любил обилие непостоянства.

Джахан заплатил дорожную пошлину за пересечение Галатского моста и направился к улице Гран рю мимо магазина «Бон Марше». Дамы в со вкусом подобранных шляпках сплетничали в тени арок, и Джахан поприветствовал их.

На этой улице единственным различием между турецкими мужчинами и европейскими было ношение фески, все еще более популярной, чем котелок.

Семилетняя сестра Джахана Танзу бросилась в его объятия, когда Азизе открыла дверь.

— Ты дома! Он дома! Джахан дома! — кричала она, крепко обнимая его за шею. — Ты надолго? Привез мне что-нибудь?

— Если не будешь стискивать мне шею так крепко, я отвечу. Как ты поживаешь, Азизе? Все так же ворчишь?

Его старая няня улыбнулась и похлопала его по руке.

— Джахан… вот сюрприз! — Окутанная шелестящим шелком, с широкой улыбкой подошла его мать.

Мадам Орфалеа была на голову ниже сына. Эта грациозная и стильная женщина тем не менее внушала трепет, и никто не позволил бы себе фамильярничать с ней.

Джахан расцеловал ее в обе щеки, а Танзу тем временем вертелась вокруг брата.

— Танзу! Аrrête-toi![34] Беги и скажи сестрам, что твой брат дома! Va-t’en![35]

— У maman для тебя сюрприз! — сказала Танзу, опускаясь на пол. — У нас был один посетитель! Очень особый посетитель!

— Азизе, отведи ее наверх.

— Она учительница! Учительница! — напевала девочка, вертясь у его ног.

Азизе взяла ее за руку, но Танзу вырвалась.

— И она довольно красивая! Très gentile![36]

— Танзу!

Девочка побежала наверх, в детскую, перескакивая через две ступеньки, а Азизе медленно поднималась за ней.