Госпожа Эфенди пробормотала что-то по-курдски.

— Ушла? Она сказала, Лейла ушла?

Пол кивнул.

— Только не это! Еще одна ушла!

Этим утром ушел Арнак, не сказав ни слова.

— Люди боятся, Хетти. Они не хотят иметь к армянам какого-либо отношения.

— Но ведь это всего лишь дети, ради всего святого! Младенцы!

— Мама! — крикнул Томас, вбегая в дом из сада. — На улице стоят повозки и солдаты! Много солдат!

— Где остальные дети? — спросил Пол.

— Они в конюшне, — ответила Хетти, — я послала их поискать старые рубашки Арнака. Мы их порвем и сделаем пеленки для детей.

— Приведи всех в дом, и надо запереть двери.

Вся семья собралась у окон, наблюдая за тем, как Пол подходит к солдатам, которые выбирались из повозки с высокими бортами. Капитан, указывая на дом, отрицательно мотал головой. Хетти узнала его.

— Что они хотят, мама?

— Я не знаю, Элеанор.

— Почему дядя Пол спорит с тем мужчиной? — спросил Роберт.

— Этого я тоже не знаю.

— Они хотят еще раз обыскать дом, — сказал Томас, прижимавший лицо к стеклу.

Повозка опустела, и солдаты проследовали в сад.

— Мама… — начала Милли, потянув Хетти за рукав платья.

— Тише, дорогая! Я не слышу, что они говорят.

Милли оглянулась и посмотрела в кухню, где обнаружила Лотти, уснувшую под столом.

— Но мама…

— Не сейчас, Милли!

Пол стоял, наклонив голову, а солдаты рассредоточивались по двору и саду.

— Они пришли за детьми, — сказал он, когда Хетти открыла ему дверь.

— О господи, нет!

— Я сказал им, что в доме эпидемия холеры, но это ничего не изменило. Они сказали, что в Эрзинкане основали детский приют и детей отправят туда, чтобы они воссоединились со своими матерями.

— Но в пути о них некому будет заботиться. Они не перенесут этой поездки. Дети, которых мы изолировали, слишком ослаблены для такого переезда. Их нужно оставить здесь.

Раздался громкий стук в дверь, эхом разнесшийся по всему дому.

— Откройте!

Хетти покачала головой, они с Полом смотрели друг другу в глаза.

— Откройте дверь!

Возле матери сгрудились дети, со страхом глядя на дверь.

— Дядя Пол… — прошептала Милли.

Прежде чем она закончила, окно разбилось на тысячи осколков, и прикладом ружья стали выбивать остатки стекла. Пол отодвинул засов и открыл дверь, впуская солдат.

— Обыскать дом! — велел Ожан.

Они разделились, обыскали первый этаж, затем пошли наверх, в спальни.

— У вас нет никакого права! — крикнул Пол, когда Ожан прошел мимо него. — Это частная собственность, у вас нет разрешения войти в дом.

— Я полагаю, вы доктор Троубридж? — спросил капитан. — Мы не имели удовольствия быть представленными друг другу.

— «Удовольствие» — не совсем то слово, которое я бы использовал в данном контексте.

— Ах, оставьте! Я все знаю про вас, доктор. Я знаю, что именно вы виновны в скоропостижной кончине профессора Левоняна. И, конечно, это именно вы переправили тех двух несчастных девушек в Грузию. Я задался вопросом: собственно, почему вы это сделали? Но затем я услышал несколько историй про вас. Оказывается, одна из этих несчастных девушек была беременна от вас, и вы от нее избавились.

— Это ложь!

— Вот как? Неоформленные отношения с молодой женщиной — очень серьезный проступок в нашей стране. Если бы не мой друг Чарльз Стюарт, вы бы уже давно были в тюрьме Трапезунда.

— Чарльз не ваш друг!

— Напротив! Он и его очаровательная жена были гостями в моем доме. Разве это не так, госпожа Стюарт?

Хетти опустила глаза.

— Кстати, вам наверняка будет интересно узнать, что я видел вашего мужа у полковника. Представьте себе! Ну что ж, надеюсь, его усилия не пропадут понапрасну. Думаю, это хорошо, что его не будет в больнице, когда мы будем закрывать ее.

— Закрывать больницу? Что вы имеете в виду?

— Почти все доктора армянского происхождения, госпожа Стюарт, теперь в караване переселенцев. А значит, недостаточно медицинского персонала, чтобы больница работала. И к тому же ваш муж в отъезде… Сестра Жирардо не справится одна.

— Но больница переполнена! Заняты все койки! Доктор Левонян и доктор Бежьян сейчас работают.

— Переполнена? Это не так. Все армянские пациенты тоже присоединились к каравану переселенцев.

— Будьте вы прокляты, негодяи! — заорал Пол. — Некоторые из этих людей умирают!

— Пациенты-турки, — невозмутимо продолжал Ожан, — перемещены в больницу Трапезунда. А теперь отойдите, доктор Троубридж, мы займемся делом.

Солдаты забирали детей из корзинок и ящиков, детский плач наполнил дом.

— Вы не можете позволить им забирать детей, — говорил Томас, переводя взгляд с одного солдата на другого. — Дядя Пол… вы должны что-то сделать!

Солдат вынес из комнаты одного ребенка, больного холерой, и прошел по коридору. Он держал младенца на вытянутых руках, выражение отвращения не сходило с его лица.

Прежде чем кто-то смог остановить Томаса, он выхватил у солдата ребенка и побежал с ним в кухню. Тогда капитан стал за Робертом и приставил к его виску дуло пистолета. Хетти закричала, когда он снял предохранитель.

— Yeter![46] — Госпожа Эфенди поднялась на ноги, поцокала языком и покачала головой.

Ожан опустил ружье, когда старуха знаком велела Томасу отдать ей ребенка. Младенец безжизненно лежал на руках, был бледен и не воспринимал происходящее вокруг него. Это была девочка. Госпожа Эфенди взяла ее на руки и улыбнулась, вглядываясь в маленькое личико. Она сняла шарф, завернула в него ребенка и вышла с ним из дома. Очень осторожно женщина положила младенца на дно грязной повозки.

Несколько секунд спустя Хетти последовала за ней, неся ребенка; она уложила его на пару старых брюк Арнака. За ней вышли ее дети, каждый в руках нес младенца, как святыню.

В дверях стояли, оцепенев, Томас и Пол.

Солдаты перестали топать по дому, рыться в платяных шкафах и ворошить сено в конюшне. Через окна, двери и стоя в саду они наблюдали за происходящим.

Каждый навечно запомнит этот день!

Кто-то будет, вспоминая, раскаиваться в содеянном на смертном ложе, другие — отчаянно цепляться за веру в Бога, а кто-то все еще будет превозносить власть победителя над побежденным.

Но они не забудут это никогда!

Как мне описать увиденное? Как придать смысл событиям? Как объяснить все? Какую привести причину этой череды бессмысленностей, отсутствия сострадания и справедливости? Как мне судить обо всем этом, когда мои понятия о морали в данном случае совершенно неприменимы?

Махмуд Ага и я поехали в Сивас, путь занял у нас четыре дня, и это при том, что мы практически не останавливались.

Главное было ехать вперед и стараться не смотреть на все растущее количество умирающих, лежащих вдоль дорог, и на людей, страдающих от голода. Я знал многих из них. Когда я проезжал мимо, одни протягивали ко мне руки, другие только плакали.

Я смотрел на дорогу и надеялся лишь на человека, на встречу с которым я ехал.

Полковник Абдул-хан принял нас очень учтиво. Он настоял на том, чтобы Махмуд Ага и я отобедали с ним в его доме после того, как мы помылись и привели себя в порядок. Этот человек казался мне разумным и восприимчивым, и у меня появилась надежда.

После трапезы я повернул беседу в русло событий, произошедших в деревне. Я объяснил полковнику, почему так важно, чтобы больница работала, и что без армянского персонала это невозможно. Я рассказал, что ферма, которую мы содержали, могла прокормить большинство жителей деревни. Я умолял гарантировать неприкосновенность трапезундским армянам, понимая, что бессилен спасти остальных.