– Жалеть нечего, Афанасий Гаврилович. Насчет Багрецова меня в Москве предупреждали. Из молодых, да ранний, подхалтурить любит. Выдает себя за изобретателя, носится по всей Москве со своими "керосинками". А что получается на деле? Пшик. Видимость одна и хвастовство.

– Вы хотите сказать, что Багрецов обманул нас?

– Нет, зачем же! – с мягкой улыбочкой возразил Толь Толич. – Не нас, а вас, Афанасий Гаврилович. Я-то его давно раскусил. Ох, и жучок! Он на нас еще в суд подаст, взыщет командировочные…

Набатников сделал нетерпеливое движение, как бы желая отвести эти ни на чем не основанные подозрения, но Толь Толич предупредил его:

– Положитесь на меня, Афанасий Гаврилович. Из этой аферы у него ничего не выйдет. Ведь я отменил командировку еще в Москве.

– Но почему же он тогда приехал?

– Были свои соображения, – уклончиво ответил Толь Толич. – Парень далеко пойдет. Выклянчил у меня дорогой сто рублей, обещал здесь отдать, да, видно, это не в его манере. Я-то не обеднею, а вот студентов он прямо обкрадывал. Ел и пил за их счет, с товарища Гораздого последний пиджак снял. Сам видел, как Багрецов щеголял в нем. Не беспокойтесь, Афанасий Гаврилович, это – тот мальчик.

Не терпел Набатников подобного жаргона, спросил сердито:

– Что значит тот? Потрудитесь выражаться точнее.

– Так говорится. – Большой рот Толь Толича растянулся в подобострастной улыбке, – Я хотел сказать, что мальчик своего не упустит.

– И очень хорошо сделает. Но вы упомянули не о своем, а о чужом.

– Вот именно! – Толь Толич гнул свою линию, всячески стараясь очернить Багрецова. – А из этого все и проистекает. Он сам знал, что радиостанции его игрушечные, на далекое расстояние не работают. Хотел втереть очки, но просчитался. Да вы спросите товарища Журавлихина – была у них радиосвязь, когда Багрецов уходил в санаторий? Я же помню, он кричал, кричал, все без толку. Спрашиваю: что, мол, случилось? А тот мозги мне туманит. "Интерференция, говорит, явление рефракции в горной местности". Попробуй, возрази.

– Найдите мне Багрецова и Журавлихина, – бросил Афанасий Гаврилович и, отвернувшись от Толь Толича, забарабанил пальцами по столу.

Вадим воспринял вызов к Набатникову болезненно. "Вот оно, свершилось, мелькнула беспокойная мысль, – Выгонят". В руках у него был паяльник, впопыхах он не знал, куда его положить. Так с дымящимся паяльником и пришел в палатку начальника экспедиции.

– Скажи, Багрецов, – обратился к нему Афанасий Гаврилович, – до отъезда из Москвы ты испытывал радиостанции за городом?

– Я же вам говорил, – растерянно прошептал Вадим. – Получалось десять километров. Можете Бабкина спросить.

– Бабкин далеко. Лучше мы Женю спросим.

Афанасий Гаврилович грузно повернулся к нему и подробно расспросил об условиях испытаний в тот день, когда Багрецов пытался наладить радиосвязь из санатория.

Ничего утешительного Женя сказать не мог. Расстояние было сравнительно небольшим, горы не экранировали, а связаться так и не удалось.

– Усиков говорит, что перекалил лампы, – пояснил Журавлихин.

– Но и до этого он ничего не слышал? – Афанасий Гаврилович сказал это полувопросительным тоном, испытующе взглянул на Женю.

Тот промолчал, после чего профессор обратился к Вадиму.

– Видишь ли, друг, тебе предъявляется серьезное обвинение. Вольно или невольно, но ты меня обманул. Не просто товарища Набатникова, а руководителя, которому государство доверило большое дело. Я тебе поверил, поверил рекомендациям твоих начальников, парторга метеоинститута. Все они говорили, что парень ты серьезный, вдумчивый. Радиостанции, которые ты делал в свободное время, им не нужны, но могут пригодиться в каком-либо другом хозяйстве. Я не спрашивал у тебя протоколов испытаний с подписями и печатями. Не все ими определяется. Моим старшим товарищам – директору института или министру часто бывает достаточно моего слова, не скрепленного никакими бумажками. Видимо, я заслужил это, как ученый и коммунист, никогда не обманывающий их доверия. Ошибался ли я? Конечно. Но ошибка ошибке рознь… Тебе я поверил как способному технику и комсомольцу. Но скажу по совести – сомневаюсь я, что неудача с аппаратами произошла случайно. – Афанасий Гаврилович поднял руку, заметив протестующий жест Вадима. – Погоди, не торопись… Я не хочу тебя обвинять в умышленном обмане. Скорее – в легкомыслии… Тяп да ляп, кое-как провел испытания и сразу потащил свои игрушки Набатникову. Тот разахался – уж очень понравились – и в результате сел на мель. Где теперь искать маленькие радиостанции?

Медоваров самодовольно улыбнулся.

– Найдем, Афанасий Гаврилович. Уже запрос сделали.

– Сделали, сделали! – недовольно пробурчал Набатников и указал на Вадима. – А с этим молодцом что делать?

– Придется авансировать. – Толь Толич погладил пятнышки усов, в глазах его блеснул злой смех. – Жесткий вагон с плацкартой. Письмецо о возврате вынужденной ссуды отправим по месту работы.

Во время этого разговора Журавлихин молчал, искал способ, как помочь Вадиму и уговорить Афанасия Гавриловича оставить его здесь, но в голову ничего не приходило. Из этого мучительного состояния вывел его Толь Толич. "Бездушный чурбан, – разозлился Женя. – У него человеческая судьба, честь, долг – все решается авансами и ссудами. Будто только в них дело". И, еле сдерживаясь, он заговорил:

– Афанасий Гаврилович! Вы когда-то поверили Багрецову. Поверьте и нам троим. Мы хоть немного, но все же разбираемся в радиотехнике. Мы такие же комсомольцы, как и он. Поверьте нашему комсомольскому слову: аппараты его должны работать нормально и будут работать. Мы вместе с ним отвечаем за это. А что касается всяких бухгалтерских дел, то, – он повернул покрасневшее лицо к Толь Толичу, – пусть это вас не тревожит. Обойдемся без писем в Москву.

Багрецов был от души благодарен Жене за помощь. Друзья не оставят в беде. Он растрогался, защекотало в носу, и чуть было не навернулись слезы, но вдруг все прошло. Последнее замечание насчет бухгалтерских дел Вадиму показалось несправедливым, оскорбительным. Он получил немного в счет аванса по командировке и вовсе не желает быть каким-то иждивенцем даже у друзей самолюбие не позволяет. Хотел было возразить, искал подходящие не обидные слова, но его предупредил Набатников.

– Я понимаю и тебя, Женя, и твоих товарищей. Поступок правильный. Другого и быть не могло. Но помните, что это не игра в благородство. Вы взрослые люди и знаете цену словам. Багрецов останутся, но не на птичьих правах, а будет получать за свой труд то, что ему положено от государства. Нечего попрошайничать, брать в долг у того же товарища Медоварова, который, конечно, не откажет, но поморщится.

– Как в долг? – Вадим побледнел от негодования, взялся за острие горячего паяльника и не почувствовал боли. – Попрошайничать?.. Я никогда не просил… Товарищ Медоваров сам предложил получить аванс.

– Запамятовали, золотко, – Толь Толич говорил ласково, укоризненно, как с ребенком. – Вы попросили взаймы. Какой там аванс – сто рублей, сами понимаете. А командировочку мы еще в Москве аннулировали.

Вадим раскрывал рот, задыхался, слова не слезали с языка. Никак не мог прийти в себя от неожиданной наглости.

– Удостоверение у меня взяли… Говорили… расчет надо сделать… Помните, еще в санатории?..

– Ах, золотко, какие могут быть расчеты по пустой бумажке? Я же вас предупредил.

– Ложь! Ложь! – в ярости, уже не помня себя, закричал Багрецов. – Как вам не совестно! Пожилой человек, в два раза старше меня… Я учиться у вас должен. А чему? Лжи, подлости?

Набатников стукнул ладонью по столу.

– Замолчи!.. Мальчишка! Кто тебе дал право кричать на старших? Как ты мог оскорбить человека – ведь он тебе в отцы годится! Он всю жизнь работал на тебя. На деньги его, мои, миллионов других людей ты учился. Человеком стал. Гнев его постепенно нарастал, но голос был сдержанным. – Забыл, где находишься? Здесь не просто палатка, а мой кабинет… И это место ты должен уважать. Сюда вызвал тебя руководитель, облеченный доверием твоего государства. Подумай об этом.