Если б не Ока, он бы не выбрался. Но завидев ее воды, Давыд понял, куда идти, и к полудню вышел к дороге, которая должна привести его в город. Тащился он медленно и думал, дойдет ли.

   Но на дороге он и встретился с одним из разъездов, которые послал князь Павел во все стороны искать брата.

   Простуда прошла, ребра заживали дольше, но лучше ему не становилось. По ночам Давыд не мог спать из-за преследовавших его кошмаров. То ему снилась княгиня, как он... срамно и себе-то сказать, что он делал. Потом долго лежал, и мечтал провалиться под землю, только бы не думать о том, как низко он пал, и ненавидел себя всем сердцем. То снилось, как он сносит ей голову, и она умирает, и это настоящая Елена, а вовсе не змей. То он видел во сне, как рубит Павла мечом. А утром надо было улыбаться и врать брату, который встревоженно спрашивал, хорошо ли ему спалось... Эх, знал бы князь Муромский, когда брал кошель с языком змея и благодарил земно своего младшего, каким ужасно виноватым перед ним Давыд себя чувствует! И княгиня Елена потом приходила вместе с Павлом, пыталась что-то сказать. Но он сидел на лавке, опустив голову, и не смел поднять на нее глаза.

   Ах, как же он хорошо раньше-то жил! Ничего о себе не знал и был счастлив! А вот он какой, оказывается! Как только земля его носит, а Бог терпит? Он исповедовался в том, что снится ему чужая жена, не называя имени, и священник, заслышав о срамных снах, сперва строго спросил, сделал ли он хоть что-то из этого наяву, заговаривал ли, подходил ли? Давыд горячо отрицал, и священник, успокоившись, говорил:

   - Это бес тебя искушает!

   Будто он сам не знал. Всегда бывало после исповеди легче, а теперь не помогло, он все так же был себе отвратителен, и мира не было в душе.

   Порезы и царапины тоже зажили, а вот там, где обожгла его нечистая змеиная кровь, кожа покрылась струпами, которые стали мокнуть и отчаянно чесались. Сперва он ждал, что все это пройдет, но пока становилось только хуже. Раньше он считался пригожим, а теперь люди натянуто здоровались с ним и спешили отвернуться, видно, мало приятного было в его лице. А может, их отталкивал запах, который шел от мокнувших ран, как ни старался князь чаще ходить в баню и менять рубаху.

   В конце концов, Павел вошел к нему и сказал, что снарядил ладьи до Владимира - тут, в Муроме, нечего надеяться найти лекарей, он уж поискал. Владимир все-таки стольный город, там-то ему наверняка помогут. Давыд только плечами пожал. Во Владимир, так во Владимир, все равно. Тем более всегда хорошо бывало там.

   Но у Великого князя Всеволода в городе было тихо и грустно. Родившийся в прошлом году маленький Борис в конце лета умер от кишечной хвори. Алеши не было в городе, он отстраивал себе двор где-то под Ростовом, где ему дал землю князь. Дожди лили не переставая.

   Лекари нашлись, но помочь не смогли. Давыд послушно мазал струпы едкими притираниями, но легче не становилось. Потом боярин Хотеслав рассказал, что зимой была тут лекарка откуда-то из Рязани, и она была не чета этим неумехам - спасла Хотеславову жену, когда та чуть не умерла родами. И не только ее саму спасла, но и младенца выходила. Да только она еще Великим постом обратно в Рязань ушла.

   Через два дня Демьян твердо заявил князю, что он купил лошадей и припасы, и надо ехать в Рязань, искать там эту лекарку. Нет, мол, его сил смотреть, как князь пропадает. Ах, верхом не сможет? Так они с отроками из дружины давно носилки соорудили, удобные - перина! Давыд пробовал было спорить, говорить, чтобы оставили его в покое и дали полежать спокойно, но в конце концов смирился. И вот он на той же дороге, по которой гордо ехал прошлой осенью под новым стягом во главе войска, а теперь в носилках, и стяг его уныло повис, мокрый от вечного дождя. Как бы не заплесневел, как запаршивел он сам!

   Феня была дома одна. Она сидела у печки, иногда подбрасывая дрова, и плела на гребне поясок для Вани. Чередовала красные и белые нити, нарядный выйдет!

   Уже недолго осталось им ютиться в этом доме - в начале лета в Ласково пришли с юга новые люди, которым князь Роман обещал леготу, если они будут строиться на опустевших землях. Сперва они чуть не захватили и их участок, хорошо хоть поп Ферапонт заступился. Отец с Ваней растащили пепелище и поставили новый дом, больше, чем был их прежний, и не такую землянку, как тут в лесу, а хороший сруб, с сенями. Потом вместе с новоселами убирали озимь, которую сеяли еще прежние их соседи. Где они теперь? Живы ли? Тоже трудятся в поле?

   Какой-то детина решил прочней осесть на этой земле, взял, да и посватался к Фене, не посмотрел, что перестарок. Очень удивился, когда она не пошла, думал отец с матерью ее приневолят, но, видно, им он тоже не приглянулся. Потом они с Ваней с другого конца улицы слышали, как тот орет на свою мать, принесшую отказ. Незадачливый жених все никак не мог поверить, что ему и впрямь велели поворачивать оглобли, и все пытался заступать путь Фене всякий раз, когда она шла к колодцу. Как только кончилась жатва, она с Ваней тихо вернулась в лес, якобы приглядеть за репой и капустой, что посеяли весной. С собой они потащили раненого зайчонка - Ваня задел его серпом в поле. Должно быть он притаился и думал, дурашка, что его не заметят, вот и сидел тихонько, ждал мать-зайчиху, пока его не порезало серпом. Феня замотала ему лапку полотном, и не дала кинуть в котел, как предлагал отец.

   Но то было в середине липня, а теперь уж листопад начинается, зайчонок отъелся, лапка зажила давно - вон как скачет. Надо бы отпустить его в лес, но жалко. Да и веселей, когда в доме есть хоть одна живая душа - Ваня часто уходил собирать мед с бортей вместо отца, раз тот должен и пахать и сеять озимые, мужиков-то в селе пока мало. А родители жили на два дома - устраивали к зиме новый, но иногда и к Фене заходили, но теперь они пошли хоронить кого-то из новых соседей. К стыду своему, Феня не могла упомнить в лицо этого Ремшу, может и не видала его, когда убирали рожь, но среди тех, кого поминала за упокой, теперь говорила и его имя.

   Челнок проворно ходил туда-сюда, вот уже почти половина пояса готова. Когда думаешь о своем, руки даже лучше работают, чем когда смотришь, что делаешь.

   И вдруг она услышала совсм рядом, во дворе перестук копыт и чужие голоса.

   - Эй, Демьян! Зайди, узнай, куда нам дальше ехать-то?

   Конец первой части.

   [1] Александр и Алексей - было одним именем, причем Алексей, Алеша -- уменьшительные от Александра. В Греции и на Кипре это до сих пор так.

   [2] На самом деле в XII веке Великим князем себя именовал только Всеволод, князь Северо-Восточной Руси (Владимир, Суздаль, Ростов), но для ясности я Великими называю и глав других княжеств, по влиянию сопоставимых с Владимирским, и впоследствии именовавшихся Великими. Чернигов, несомненно таков.

   [3] Резана - мелкая монета, даже часть разрезаной на несколько частей более крупной.

   [4] Все числа записывались буквами, но, чтобы было понятно, что это не простая буква, ставилась сверху тильда - титло. Здесь дьяк вычеркивает 10 и пишет 7.

   [5] Современные имена Георгий и Юрий оба восходят к греческому Георгий, которое часто в древнерусском языке имело форму Гюргий, поэтому Давыд и Павел Юрьевичи, а Милята называет их отца Георгием, как более "по-писаному"

   [6]Племянники Всеволода, дети его старшего (но никогда не правившего, умершего еще при жизни их отца) брата, оспаривавшие у него Владимирский стол. Их то и поддержал в этой распре Борис Жидиславич и Глеб Рязанский с сыновьями.

   [7] Марена - дешевый растительный краситель. Дает другой оттенок красного, чем у дорогих тканей, крашенных червецом.

   [8] корчага - это амфора