С этими словами посол извлёк из своей сумы свёрнутую в свиток грамоту, обвязанную золотой тесёмкой, на которой болталась золотая басма с отпечатанным на ней изображением Ахмата, и протянул её Ивану.

Внутри у Ивана Васильевича происходило нечто небывалое, до того дерзкое, что, казалось, схватись сейчас Селимхан Киримбекович за саблю, и великий князь забудет о завете, данном ему Ионою, начнёт рубиться с послом и убьёт его в честном поединке. Когда-то давным-давно он уже испытал подобное лихое чувство. В памяти великого князя внезапно вспыхнуло лицо Шемяки, морда Ефиопа, кулевринка... И вот теперь он дерзко взирал на протянутую ему грамоту и не спешил её принимать. Он с упоением наблюдал, как наливается багряной яростью лицо нахального посла Селимхана, как ходят по щекам его желваки, раздуваются ноздри. Красив был Селимхан — лицо мужественное, нос горбатый, брови чёрные вразлёт, усы и борода с любовью подстрижены, ухожены. Запах благовоний коснулся ноздрей великого князя — видать, вспотел посол от злости, благовонные масла, коими он натёрся накануне встречи с государем Московским, ожили, запахли. Молодец Селимхан, терпения ему не занимать, долго ждёт, стоя с протянутой басмою.

Иван усмехнулся и взял из руки Селимхана бумагу. Первым делом рассмотрел златой образ царя Ахмата, в котором играло и резвилось мощное зимнее солнце. Затем, размотав тесёмку, государь развернул саму грамоту. Половину листа занимало письмо арабской вязью, другую половину — перевод на русский язык. Иван Васильевич хотел было прочесть, но вдруг испугался, что, если прочтёт, из него вылетит то дерзкое и бесстрашное чувство, которым он так упивался все эти минуты. Краем глаза он заметил, как с одной стороны сын, а с другой игумен Паисий пытаются заглянуть в ханскую грамоту, и, не медля более ни единого мига, великий князь резко выдохнул из себя воздух и махом располосовал грамоту надвое. Все, кто присутствовал в светлице, разом ахнули.

   — Батюшки! — вскрикнул Ощера.

   — Ар-рамаз! — выругался Селимхан.

   — Шайтан! — закричал Зальман, хватаясь за рукоять сабли.

Кровь так и скакала в голове у великого князя. Он кинул грамоту себе под ноги и с наслаждением наступил каблуком на золотую басму с изображением царя Ахмата.

   — Несть отныне над нами царя бесерьменского! — горделиво приосанясь, громко воскликнул Иван Васильевич, чувствуя сам, как сверкают его глаза на обезумевших от такой дерзости послов.

   — Шайта-а-ан! — ещё громче завопил Зальман и, выхватив саблю из ножен, кинулся на Ивана Васильевича. Тотчас Иван Нога, Аким Гривнин, Никифор Тетерев и оба Ощеры, отец и сын, бросились ему наперехват. Оружие засверкало в руках у всех — и у татар, и у русских. Мамон схватил Селимхана Киримбековича за воротник чекменя и, резко дёрнув, повалил главного посла на пол. Булгак пришёл Григорью Андреевичу на подмогу и вместе с ним принялся вязать Селимхана кушаком. Тем временем Зальман и Джамиль, а с ними ещё пятеро татар из их стражи бесстрашно вступили в бой, мстя за поруганную басму. Видя затеявшееся побоище, Иван Васильевич схватился было за свой меч и только теперь обнаружил, что меча-то у него на поясе и нету. В следующий миг он увидел, как Зальман, стремясь прорваться к нему, уложил своей саблей Ивана Ногу, но тотчас заверещал, пронзённый в живот копьём Александра Ощерина — длинное острие копья вошло в брюхо татарина по самые крыльца. Ещё мгновенье, и высокорослый Джамиль Джанибекович, ранивший Никифора Тетерева, пал навзничь, крича от боли. Кровь рекой лилась из его проломленного лысого черепа, чекан Акима Гривнина уклюнул Джамиля в самое темя. Вскоре и остальные татары были перебиты или схвачены. Джамиль Джанибекович затих, лёжа в огромном кровавом озере. Зальман Обреимович сидел, держась обеими руками за живот, и плакал, как плачет раненый заяц — жалобно, по-детски. Связанный Селимхан Киримбекович уже стоял на ногах и тяжко дышал, истекая потом. Не кровью.

   — Вижу, не иссякла ещё спесь-то ордынская! — молвил Иван Васильевич. Он отшвырнул от себя носком сапога порванную и растоптанную ханскую басму. — Суньте её в суму Селимхана Киримбековича, самого посадите на коня и отправьте с кем-нибудь к царю Ахмату. Давай, Селимхан, айда! атлан! Прости, не уважили!

   — С-с-собака ты! — плюнул посол, и Иван Васильевич напоследок полюбовался им. Всё-таки молодец, даже после такой расправы не убоялся дерзить.

Когда Селимхана и оставшихся в живых татар увели, Мамон спросил:

   — А что с этим сыроядцем делать? — Он имел в виду Зальмана.

   — Попробуйте лечить, — сказал Иван Васильевич. — А сдохнет, туда ему и дорога.

   — Ти сдохнешь, ти-и-и! — продолжал хныкать от боли и злобы Зальман. — Шайтан! Армай! Ар-рамаз! Убю тиби-и-и-и...

   — Наших убитых — в Пафнутьеву обитель, — распорядился государь.

   — Да наших-то один только Иван Нога, — сказал Тетерев, прикладывая к ране на шее полотняную ширинку, которая вся уже была пропитана его кровью.

   — Ну, Александр Иванович! — похлопал великий князь по плечу сына Ощеры. — Это, что ли, твоя первая битва?

   — Почти, — покраснел молодой Сорокоумов.

   — И тиби убю, шайта-а-а-а... — пропел ему Зальман Обреимович, качаясь из стороны в сторону.

   — Да уберите же его наконец! — рассердился Иван Васильевич. — Каково перепачкали Бисряну светлицу кровушкой! Что же мы наделали-то, людие русские! Ведь мы же от власти царя ордынского отреклись только что. Отец Паисий, добро ли мы совершили?

   — Несть над нами власти иного царя, разве Царя Небеснаго, — с готовностью ответил игумен Троицкой обители преподобного Сергия. — Грех был на нас столько лет, что поганых сыроядцев ордынских царями именовали. Отныне, верю! не бывать этому. Благословляю тебя, великий княже Иоанне, и ежели суждено тебе сразиться с супостатами, да будет десница твоя тверда, аки десница Димитрия Донского и Александра Невского!

   — Храни тебя Бог, владыко! — поблагодарил игумена государь. — А теперь вот моё желание: ехать всем, кто присутствовал при поругании поганой басмы, в Пафнутьев монастырь и там трапезу справлять.

   — Ой! — огорчился стоящий поблизости Иван Ощера. — Разве ж при монасех разгуляешься?

   — А нам и негоже сегодня разгуливаться, — возразил великий князь. — Не завтра — послезавтра обиженный Ахмат двинет рати свои на нас, а мы похмельем будем мучимы. Нет, скромно нынче пировать станем. Выпьем, конечно, но помалу.

Когда в скором времени он в сопровождении целого поезда бояр, князей, окольничих, дьяков и слуг возвратился в обитель Пафнутия Боровского, игумен Иннокентий, встречая его, спросил:

   — Что ж так быстро? Али не было никаких послов?

   — Да вроде как бы и не было, — рассмеялся Иван Васильевич, и тут сердце его дрогнуло от радости совсем уж неожиданной — из ворот монастыря выходил ему навстречу не кто иной, как Чудовский игумен архимандрит Геннадий. Тот, кого он так ждал всё время и кого не чаял увидеть до самого возвращения на Москву, ибо Геннадий вместе с Вассианом сильно рассердился на государя за то, что Посад сжёг.

   — Здрав буди, государь Иван, — коротко поклонился великому князю Геннадий. — Ты, гляжу, всё переговоры с сыроядцами ведёшь? Всё бегаешь от Ахмата? Глянь, с Угры аж вон куда перебежал. А, и Ощера с Мамоном, я гляжу, тут? Худые они тебе советчики, государь.

   — Чем же? — усмехнулся Иван Васильевич, начиная раздражаться против того, о чьём приезде только что возрадовался, да не успел как следует порадоваться.

   — Сам знаешь чем, — отвечал Геннадий. — Среди малодушных и сам малодушным становишься.

   — Ты что же, наставления мне читать приехал? — спросил великий князь, входя вместе с Геннадием во двор монастыря.

   — Да нет, я ненадолго приехал, — сумрачно ответил Чудовский архимандрит. — Послание тебе привёз от духовного отца твоего.

   — От Вассиана? Что же он сам не пожаловал?

   — Хворает.

   — Сильно?

   — Лежит, не встаёт.

   — Ну добро, почитаем, что за послание такое.